– Я вытравила ребенка в тридцать втором, от этого чудовища, я даже не узнала его пола, – шепотом провизжала Нина.
– У меня погубили ребенка, это не мой ребенок, я не узнаю в нем моего несчастного мальчика, – шепотом прорыдала Анна.
Все-таки перечень своих несчастий она начала с газетной травли, а не с этого; была это стыдливость страданья или застарелая привычка к публичности, Нина не знала, но понять могла в обоих случаях.
– В конце концов, черт бы всех побрал, это был ваш выбор! – почти крикнула Нина. – Вы хотели быть святой Анной, вы стали святой Анной.
– Я стала блудницей и монахиней, – покачала головой Анна, – я стала последней из последних.
– De cette position, vous pouvez faire une pose![2] – процитировала Нина из одного циничного француза, которого Анна, впрочем, не читала, поскольку вообще выпала из мирового литературного контекста. – Из этого тоже можно воздвигнуть монумент.
– Ну, – сказала Анна с неожиданной гордостью, – я кое-что из этого сделала.
Она помолчала.
– Наверное, все, что можно, – добавила она тихо.
– Я тоже кое-что сделала из ваших исходных данных.
– Конечно! – сказала Анна с тем внезапным порывом, за который ее так любили все искавшие утешения и оправдания. – Ты прожила прекрасную жизнь. И у тебя много еще впереди.
– Вы думаете?
– Tu vas me survivre, c’est sûr[3], – сказала она с прекрасным парижским выговором, который почти никогда в жизни ей не пригодился. – В конце концов, мы не сиамские близнецы.
– Вы ничего не знаете, – сказала Нина. – Вы не знаете, что значит быть виноватой.
– Я не знаю? – спросила Анна, подняв правую бровь. В этой приподнятой брови было столько негодования, что ее вполне можно было назвать une grand signe[4], но некому, некому.
– Вы знаете, что такое быть виноватой перед дураками, перед ничтожествами. Вы не знаете, что такое быть виноватой перед собой, перед Родиной. La patrie n’est pas un son vide![5] Никогда, ни одной минуты я не жила без этой вины. Я жизнь прожила с чувством предательства.
– Всякий приличный человек, – веско сказала Анна, – всю жизнь живет с чувством предательства. Тот, кто этого чувства не знает, мог бы и не родиться, ничего бы не случилось.
– Это гадкое чувство, никто ни в чем не виноват! Это рабское чувство! Я не поехала, когда могла, и в конце концов я горжусь, что сбросила этот ошейник!
– Я могу это понять, – сказала Анна неожиданно смягченным, виолончельным голосом. Когда-то и у Нины был такой голос, но теперь он был визгливым и хриплым, нормальным голосом спортивной американской старухи. – Но у меня ничего не было, кроме этого ошейника. Я потеряла всех, кого я любила.
– У вас есть хотя бы это утешение, – отрезала Нина. – Всех, кого любили, всегда теряешь, но у вас их по крайней мере отняли. А я потеряла их сама, потому что один был агентом, второй – импотентом, а третий – вице-президентом…
– Это прекрасно, – вдруг сказала Анна. – Le talent ne peut pas être bu[6]. Это могло быть стихотворением, твоим лучшим стихотворением.
И, глядя друг на друга, эмигрантка и туристка засмеялись тем неуместным девчоночьим смехом, за который их так любили одни и ненавидели другие.
В «Ротонде» было душно, дымно и тесно. Артур быстро напился.
– Ну, скажи, – Аня-младшая тоже легко переходила на «ты», и он был в самом деле славный старикан. – Скажи, ты богатый?
– Не очень богатый. – У него была странная речь, никакого акцента, и даже давно забытые интонации, которые Аня слышала только у очень старых москвичей, но он неуверенно строил фразы и забывал русские слова. – Не совсем богатый. Но я совсем не бедный. Ты могла бы украсить мою старость, но у меня есть старая подруга в Princeton.
– А счастливый?
– Счастливых нет, – сказал он, – таких, как вы это думаете в молодости, счастливых не бывает. Но я не очень несчастный.
– А скажи, Акума… Анна, мы все так ее зовем… она была очень очаровательна в молодости?
– Акума была интересная, – медленно сказал он, особенно тщательно подбирая слова. – Акума была исключительная, и при ней… так это бывает… ваша жизнь казалась вам более значительной, чем обыкновенно. Каждый хочет, чтобы его жизнь была значительной, и при ней вы ощущали, насколько вы на месте… насколько вы не просто так. Это воздействовало. В ней вообще воздействовало многое.
– Это из-за стихов? – ревниво спросила Аня, о которой никто не говорил ничего подобного.
