Никто не знал, что это растянется на столько лет. Навсегда.
Никто не знал, что домашнее обучение, о котором я так мечтала, превратится в дистанционку и даже само слово это, похожее на пленку, непроницаемую, скользкую, затянет мою и Окрошкину жизнь.
Появились десятки бухгалтерских программ, платных и бесплатных, вести ИП за сущие копейки был готов любой банк – только плати. Этого тоже никто не знал. Я уж точно. Киношников на моем попечении осталось пятеро – самых бестолковых пофигистов. Или самых добрых, я не знаю. Свести мои концы с концами они не могли. Я с огромным трудом («Вам сколько лет? О нет, извините, нам нужны молодые специалисты») нанялась бухгалтером в крупную фирму и целыми днями сидела за постаревшим ноутбуком, сгорбившись, спина спиной к Окрошке, которой для учебы ссудила планшет – немногим моложе ноутбука. Когда-то мы смотрели на нем мультики во время долгих перелетов.
Окрошка выросла, поправилась, ужасно подурнела, потом немного похорошела опять. Нас то закрывали, то открывали. Примерно год мы не выходили из квартиры вообще. Я вынесла с балкона тонны слежавшегося, липкого, еще бабушкиного барахла, чтобы Окрошка могла хоть иногда видеть небо. Пять лет мы никуда не ездили. Почти не разговаривали. Все время ругались.
Даже не оборачиваясь, я чувствовала, какая она несчастная. Моя Окрошка.
«Не смей называть меня этим дурацким именем! Меня зовут Катя! Слышишь, ты?! Ка-тя!»
Пятьдесят пять лет я отметила на кухне. Одна. Зажарила окорочка. Запекла картошку. Разложила красиво на мексиканском блюде: помнишь, мы с тобой ездили в Лас-Посас? Да нет, не помнишь, наверно, ты еще маленькая была совсем. Ну бабочек хоть помнишь? Бабочек-монархов?
Окрошка дернула плечом – коротко, резко. Волосы отросли, некрасивыми соплями падали на лоб. Давай постригу? Снова короткий рывок плечом, хмурые губы. На лбу – синеватый натерзанный прыщ. Вокруг – целая россыпь белоголовых бугров поменьше. У нее не было друзей, она просто не успевала завести их за короткие внекарантинные промежутки, не было ничего – только я и онлайн.
«Может, тортик будешь? Вафельный. Я заказала».
Посмотрела угрюмо из-под темных бровей.
«Издеваешься?» – «Нет. У меня день рожденья сегодня вообще-то». – «Поздравляю!»
Хлопнула дверью. Ушла к себе.
Тортик я съела сама. И два окорочка. Курица дорожала каждый месяц. Росстат бодро рапортовал о небывалом росте доходов россиян.
Мы снова смогли поехать, когда Окрошке исполнилось шестнадцать. Копили долго, путешествия стали даже не роскошью – инициацией, забавой для богатых, для своих. Все было закрыто: страны, границы, отрасли, города. Самолеты летали раз в две недели. Сертификаты, QR-коды, виды на жительство, правильные паспорта. У нас были неправильные.
Накопили на Байкал, я никогда его особенно не любила: дикие виды, дикие комары, недружелюбные местные со странноватым психопатическим блеском в глазах, – но решила, пусть Окрошка посмотрит и решит сама. Никогда не знаешь, в кого и когда влюбишься. Я постирала рюкзак, старый, потрепанный, родной. Почти не спала от волнения накануне. В такси – я отложила даже на такси, чтоб все как всегда – сидела с мокрыми от радости глазами. Нашарила Окрошкину руку, стиснула – и она не отобрала. Пожала в ответ. А потом тихонечко положила голову мне на плечо.
В аэропорту было тихо, светло и торжественно, как в храме.
Через два часа мы вернулись домой. Рейс отменили в связи с ухудшением эпидемиологической обстановки.
Больше мы не пытались.
Когда Окрошка, маленькая, начинала (очень редко) капризничать или ныть или когда подростком (очень часто) на пустом совершенно месте надувалась, наливалась смуглой злой темнотой и вдруг начинала грубо орать (мы обе называли это «налететь на пень»), я всегда считала, загибая пальцы – сперва ее, маленькие, потом уже только свои. Сколько нам там осталось до восемнадцати? Всего тринадцать лет. Всего десять. Пять. Совсем немного потерпеть – и мы обе будем свободны. Сможешь уйти куда захочешь. Я все свои обязательства выполню. Ты начнешь выполнять свои.
Лет до девяти она ревела, бросалась мне на шею – впечатывалась всем телом, так что на ногах не устоять, горячая, перепуганная.
«Нет, мамочка! Нет! Я никуда не уйду! Всегда буду с тобой!» – «Все дети так говорят, Окрошка. И все уходят. Так устроена жизнь». – «А я не хочу такую жизнь! Хочу другую!»
Потом не плакала, конечно, только смотрела быстро, хмуро, исподлобья, скособочившись не только всем телом, но и лицом, как только подростки и умеют. Мы обе не верили, когда считали. Я не верила – точно. А она ушла. Действительно – в восемнадцать лет. Точнее, просто не пришла домой, сбросила в мессенджер – «Я сегодня не вернусь». И больше не вернулась. Никогда.
