Я не знаю, где Окрошка была первое время, с кем, чем занималась. Мне казалось, что у нее не было друзей, во всяком случае таких близких, чтобы завалиться с рюкзаком и остаться навсегда или на полгода. Но что я вообще знала? Я не лазила в ее планшет, не проверяла историю браузера, боялась, что она узнает и не простит – или не узнает, но тогда не прощу себе я.
Последний год мы вообще едва разговаривали, разве что о туалетной бумаге. «Ты заказала?» – «Нет». – «Ладно, сама закажу».
Окрошка собиралась куда-то поступать – и не поступила в это куда-то, так и оставшееся тайной. В доисторические времена я бы вычислила по учебникам, но учебники давно стали невидимыми, электронными. По ночам она смотрела кино – это я знаю точно, у нас был общий аккаунт на «Кинопоиске», подарочный, последние ошметки с некогда праздничного киношного стола. У меня осталось только трое верных клиентов из прошлой жизни – таких же ветхих, как я сама, таких же растерянных. Иногда мне казалось, что они боятся не бросить меня, а просто выйти наружу. Им платили все меньше, все реже. Правильно. Старикам здесь не место.
Она смотрела старые фильмы, кстати. Окрошка. Все больше комедии восьмидесятых годов и скучнейший европейский артхаус. Я пересматривала все за ней, тайком, и так же тайком прятала и надевала по ночам ее худи и футболки.
Чем она зарабатывала? На что жила?
Я не знаю.
Старость похожа на сужающийся коридор. Ты идешь – сперва свободно, уверенно, ненадолго замирая на перекрестках и поворотах, заглядывая в заманчивые отнорочки, и отовсюду навстречу бросается радостный сквознячок, а в конце каждого коленца – яркое пятно приближающегося света. А потом свет гасят – одну лампочку за другой, захлопываются торопливо калитки, стучат затворы, невидимые рабочие, суетясь, закладывают проходы, толкаются, подносят кирпичи и цемент. Коридор становится уже, и вот ты уже задеваешь стены плечами, цепляешься макушкой, смахиваешь с волос шершавый сор, пригибаешься, и никакого света впереди, никакого света, только шаркающие шаги в густеющей темноте и ясное понимание того, что сворачивать больше некуда, да и незачем, и ничего больше не случится, не изменится, не сложится – никогда ты не заговоришь свободно на чужом языке, не переедешь в другую страну навсегда, не сменишь профессию, не влюбишься так, чтобы рыдать от счастья в ночную подушку, не скатишься, вереща, по откосу к зеленой речной воде.
И даже не обнимает тебя больше никто и никогда.
Потому что старость – это когда до тебя никто не дотрагивается.
Я так и не объехала свой земной шар. И никогда уже не объеду. Может, в этом виновата пандемия. Может, я сама.
Но не Окрошка – совершенно точно.
Я старела медленно и так долго, что устала сама. Сперва я доходила до бульвара и обходила его, маленький, лысый, дрожащий, три раза. Потом – два. Наконец – один. От этой скамейки до следующей. А потом – до той облупленной, красноватой.
Все, не могу больше. И этого – тоже больше не могу.
«Мам, это Баба-яга? А она злая?» – «Чш-ш-ш! Как ты можешь так говорить! Вам помочь, бабуля?»
– «Нет, спасибо, я сама».
Сама я теперь доходила только до соседнего дома, до милой мелочной лавочки, приютившейся в бывшей двушке на первом этаже. Продавщицы, веселые толстые южанки, перекрикивались совсем по-птичьи. У одной были ресницы как у Окрошки: огромные, синие, такие, что тень на щеках. Завитки тяжелых волос. Бумажная медицинская маска. Запах свежих булок и подгнивающего лука.
«Вам малака и хлебушка, мама?»
Называла меня «мама». За тем только к ним и ходила.
А потом лестница, ведущая в лавочку – три коренастых ступеньки, – стала непреодолимой. И я осталась дома. Совсем одна.
Был какой-то перерыв между волнами и штаммами, на которые уже не хватало очередного алфавита: греческий и латинский были съедены в первые пять лет пандемии; сейчас, кажется, добивали арабский. Во всяком случае, на баннерах агитировали прививаться от штамма «нун». Я не ходила по ссылкам: зачем? Пенсионеров прививали раз в год, в обязательном порядке, дома. В моем браузере была одна-единственная закладка. Я заходила туда каждый день. Тысячу раз – каждый день. Окрошкин «Метаграм». Что-то вроде старого «Инстаграма»[10], но с новыми 7D-наворотами, которые я сразу же отключила, чтоб не мешали. Зарегистрировала меня там тихая скучная девушка-волонтер, приходившая раз в три дня, чтобы поругать меня за то, что я опять ела сырое пшено. «Я же сварила вам кашу, Светлана Викторовна! И суп опять прокис! А ну-ка давайте вставайте, вам необходимо двигаться! Вот так, берите меня за шею, ножку вперед, теперь другую».
– «Не надо. Я сама! Сама топ-топ!»
