Для завершения сцены не хватало только кота. Несомненно, он воспользовался долгим отсутствием Максимилиана, чтобы найти более доброго хозяина и удобное жилье.
Моими первыми словами, естественно, были поздравления с замечательной храбростью, которую он проявил и чему представил такие убедительные доказательства, а также с удачным исходом его приключения.
Он почти не отвечал, произнося прерывисто только односложные слова, как если бы вспоминал о давно забытом деле, которое вызывало неприятные воспоминания. Меня не очень удивил такой странный прием, так как я хорошо знал причудливую натуру моего друга.
Я поинтересовался его здоровьем.
– Мне не становится лучше, – сказал он, слегка повернув голову, – по-прежнему лихорадка и бессонница.
Я взял свечу и поставил ее на каминную полку, чтобы лучше понаблюдать за поведением философа и понять состояние его здоровья.
Хочу отметить с удивлением и удовлетворением, что тридцать дней непрерывной усталости, сражений и эмоционального стресса, не только не усугубили его состояния, но, казалось, привели к изменениям в лучшую сторону. Его глаза стали более внимательными, а черты лица менее бледными и напряженными, чем в тот вечер, когда я впервые увидел его. Я не мог удержаться от этого замечания. Он покачал головой.
– Нет-нет, уверяю вас, – решительно ответил Максимилиан, – я чувствую себя не лучше, чем было месяц назад. Вы говорите это только для того, чтобы меня успокоить. Бесполезно, доктор. Я не питаю иллюзий и лучше всех знаю, насколько сильны мои страдания.
Я подумал про себя: «Вы можете сколько угодно протестовать, мой нелюдимый человеконенавистник. Я знаю, что вы возвращаетесь к жизни».
– Простите меня за беспокойство, доктор, – продолжил он, – я чувствовал себя слишком слабым, чтобы прийти к вам самому. И я предпочитаю, чтобы никто не знал, что я в Париже. Вот что я хотел у вас спросить, не могли бы вы как можно быстрее вернуть бумаги, которые я оставил вам перед отъездом? Я хотел бы их упорядочить.
– Они будут здесь завтра, – ответил я.
– Спасибо.
Затем он вынул из кармана пиджака красный бумажник, на мгновение поколебался, потом снова заговорил, протягивая пачку пожелтевших ассигнаций.
– Этот бедный человек, который сидит в тюрьме… ну, вы знаете… Герэн, несомненно, на грани смерти от несчастья, которое ему выпало. Передайте ему, умоляю, эту небольшую сумму.
–Ах! Максимилиан, – сказал я, с силой пожимая ему руку, – какой вы молодец!
Эти слова, казалось, произвели на него глубокое впечатление. Он нахмурился и заерзал на стуле.
– Нет, я не такой уж и хороший, – угрюмо прошептал Хеллер, – я просто… Человеческое общество, среди которого я вынужден жить, нанесло этому несчастному человеку колоссальный ущерб. Я считаю себя ответственным перед ним. Степень… мера этой коллективной вины… я должен постараться исправить это в соответствии с моими средствами. Мой поступок, по правде говоря, очень прост, и я удивлен, что он вызывает у вас такой всплеск восхищения! Кроме того, у меня больше денег, гораздо больше, чем мне нужно для жизни. Мне кажется, в этом нет моей заслуги, ведь я просто хочу избавиться от того, что для меня лишнее.
Слушая это заявление, сделанное так пренебрежительно, я не мог не улыбнуться. Хорошо известно, что врачи, наблюдатели по профессии, со временем приобретают остроту зрения, которая позволяет им исследовать душевные болезни также глубоко, как и телесные. Мне показалось, что в тот момент Максимилиану не хватало искренности, которая всегда была отличительной чертой и почетным знаком Альцестов[27].
Очевидно, его природа противилась говорить то, что было у него на душе. Еще месяц назад он не мог заставить себя выражать чувства, идущие от сердца. Тогда его слова были горькими, холодными и острыми. В то время чувствовалось, что его душа возмущена до глубины души, что он презирает человечество за его пороки и ошибки, окутывая всех своих соплеменников сильной ненавистью, гноящейся в его сердце.
Теперь его тон был вынужденным и декламационным. Слушая его, я вспомнил о плохом актере из провинции, который, играя Альцеста в «Мизантропе», надувал щеки и бил кулаками и ногами по мебели на сцене. Напрасно Максимилиан Хеллер пытался скрыть перемену в своем внутреннем «Я», напрасно притворялся, будто сохранил во всей своей строгости угрюмый характер скептика, который он представлял мне с момента нашей первой встречи. Он не мог обмануть меня.
Неизвестные мне страдания и несчастья или, возможно, большая несправедливость, которую он перенес, до сих пор сеяли в его душе яд ненависти и отчаяния. Но, слава Богу, яд только что нашел свое противоядие. Как он мог усомниться в человеческой щедрости перед лицом славной работы, которую он только что проделал? Как, глядя на успех, которым Бог увенчал его благородные усилия, он мог не признать силу и красоту провидения?
