– Мой вам совет. Держитесь подальше от этой семьи. Они зло. Они даже не люди. Вам повезет, если все, что они сделают, – это убьют вас. – Увидев приближающуюся Рону, он прекращает говорить и хватает свою кожаную сумку.
Это какая-то аллегория?
– Что это значит?
Данте поворачивается к продавцу:
– Здесь есть черный выход?
Ему указывают на дверь без таблички.
– Подождите! Что это значит? – кричу я ему вслед, но он срывается с места.
Я наблюдаю за тем, как он убегает, а в это время Рона подкрадывается ко мне.
– Надо же, убежал. Интересно почему? – говорит она, восхищаясь своим кроваво-красным маникюром.
– Он увидел твое лицо, – отзываюсь я. – Не могу винить его.
Рона встает передо мной, принимая боевую стойку.
– Считаешь себя крутой, но не понимаешь, в какое дерьмо ввязалась.
– Серьезно? Так, может, просветишь меня?
– Ты узнаешь. Когда придет время, – усмехается Рона.
Я чувствую, как по лбу стекает капелька пота, и смахиваю ее. Такое ощущение, что взгляд Роны прожигает во мне дыру.
Но я не отступлю.
– Может, я выясню это сама, – говорю я.
Рона откидывает голову назад и хихикает:
– Сильно сомневаюсь в этом.
Я подумываю о том, чтобы использовать книгу как оружие и ударить ее, но она достает телефон и держит его, как будто читает сообщение.
Затем она начинает пятиться и уходит, не сказав больше ни слова.
Когда я покидаю здание и выхожу на прохладный вечерний воздух, в голове у меня немного проясняется, и я понимаю, что в какой бы ситуации ни оказалась, это
Когда я подхожу к машине, Сэм подключает наушники к телефону, с минуту жестикулирует, виновато улыбаясь, затем, выезжая с парковки, пускается в ругательства по-французски.
Пока он ведет автомобиль, разговор продолжается, временами накаляясь. Впервые в жизни я жалею, что не выбрала французский, вместо того чтобы получить более легкую оценку по испанскому.
Он не заканчивает разговор, пока мы не добираемся до Стоу.
– Прости, Мика. Ненавижу, когда люди так поступают со мной, но я должен был ответить на этот звонок.
Он сворачивает на мою улицу, и я вижу, что абуэла уже стоит около машины. Черт!
– Что там произошло?
Он вновь наклоняет голову набок.
– Что ты имеешь в виду?
Эмм… с чего бы начать?!
– Я про Данте Валгейта. Вы вели себя очень странно. Потом я столкнулась с Роной, и она начала издеваться надо мной. И этот звонок сейчас звучал так, словно это был серьезный спор.
Сэм отмахивается от моих слов:
– Валгейт всегда был головной болью. – Пауза. – То же самое касается и Роны. А спорил я с отцом.
– Твой отец говорит по-французски?
Сэм пожимает плечами.
– Сейчас он во Франции, так что…
Как будто это все объясняет.
– И о чем вы спорили?
– Он начинает терять терпение из-за одного дела, которое, по его мнению, я должен закончить. И он не перестает напоминать мне о нем. Это так раздражает.
Мы подъезжаем к дому. Время на исходе.
– Какое дело?
Он останавливает машину и проводит рукой по лицу, словно пытаясь что-то стереть.
– То, которое я больше не хочу делать.
– Мигуэла! – рявкает абуэла с подъездной дорожки, и мы с Сэмом поворачиваем головы в ее сторону – ее руки уперты в бока, а губы плотно сжаты.
– «Костко» ждет, – пожав плечами, заключает он.
Еженедельная поездка в «Костко» мучительна. Даже более мучительна, чем обычно, потому что она сократила мое время с Сэмом, а еще я умираю от желания поговорить с Зи о том, что я узнала, но телефон разрядился, прежде чем я смогла закончить сообщение. И боже упаси, чтобы у абуэлы в машине был шнур для зарядки. На самом деле, поскольку этой машиной в основном управляют хомячки на колесе под капотом, у нее все равно не хватило бы на это сил. («Я знаю, что мы можем позволить себе новую машину, Мигуэла! Но зачем она нужна нам? Эта работает просто отлично, gracias a Dios»[26] .)
В довершение всего, когда мы выезжаем на шоссе между штатами, абуэла делает вдох, как будто готовится к глубоководному погружению, и начинает:
– Нам нужно обсудить тот колледж в Калифорнии, в который ты подала заявление за моей спиной.
– Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.
– Я знаю, как он называется. Не будь такой высокомерной.
Наступает долгое молчание, а затем она прерывает его:
– Ты должна забрать заявление.
– Нет! Это мой выбор. И я не хочу больше разговаривать с тобой об этом!
Она смотрит на меня, потом ее взгляд возвращается к дороге, ее больные артритом пальцы сжимают руль на десяти и двух часах. Затем менее уверенным голосом она говорит:
– Ты изменилась в последнее время, Мигуэла. Я боюсь за тебя.
Я не могу отделаться от мысли, что она имеет в виду инцидент с лестницей. Я напугала ее. Но правда в том, что в эти дни я боюсь сама себя.
Остаток поездки проходит в тишине, а когда мы сворачиваем за угол на Мейпл-стрит, нас встречает стена мигающих синих и красных огней в угасающем послеполуденном свете.
