После ужина они с новосёлами всё-таки выбрались на свежий воздух. Геннадий Аркадьевич не преувеличивал, когда говорил, что за домом можно разбить парк, он отхватил полгектара земли, на котором красовалась молодая трава вперемешку с остатками строительного мусора, кустарником и несколькими хилыми деревцами, двое из коих совсем засохли. Участок правильной прямоугольной формы со всех сторон оказался обнесён тем же кованым забором, что и с фасада, нисколько не скрывая от окружающих людей за ним, чем подчёркивал разумность хозяина. Но в целом это был пустырь, не гармонировавший с внешней строгостью и ухоженностью дома, стоящего внутри него, особенно в свете нескольких тусклых фонарей, предававших пейзажу ощущение ещё большей покинутости.
По возвращении все разбрелись по комнатам, был второй час ночи. Свету определили на первом этаже, Аркадия с Женей на втором, ближе к огромной спальне, предназначенной для Геннадия Аркадьевича и Оксаны, но то ли от чрезмерной усталости, то ли, наоборот, перевозбуждённости, а, может быть, просто новизны места, никто не мог заснуть. Света ковырялась в телефоне, старшее поколение молча ворочалось в огромной постели, и молодая парочка нашла, чем заняться. Среди ночи Геннадий Аркадьевич встал по естественной надобности и, проходя мимо их комнаты, услышал шорох. На мгновение его глаза замаслились и на губах выступила хитрая ухмылка, однако молодые люди просто перешёптывались. Подслушивать чужие разговоры, тем более ночью у двери, крайне неэтично, но он не смог отказать себе в этом удовольствии.
– Не знаю. Я давно один, сразу после школы. Может, стоит чуток пожить с родными?
– Аркаш, а, может, наоборот, стоит подумать о собственной семье?
– Жень, у нас всё будет хорошо и гораздо раньше, чем ты надеешься. Ещё месяц, и ты свободная птица, надо только потерпеть, а там и лето, потом, если захочешь, пойдёшь доучиваться, это легко устроить.
– У тебя на лето какие-то особые планы?
– У меня да. А у тебя?
– Ну, не знаю, может быть…
– Достаточно того, что знаю я.
– Чего ты знаешь?
– А ты как думаешь?
– Я никак не думаю.
– А если напрячься?
– Зачем?
– Чтобы подумать.
– О чём?
– О важном.
– Не представляю, что ты имеешь в виду под «важным».
– Странно, почему надо доводить до последней черты? Чего смотришь?
– Я не смотрю.
– Смотришь. Видно, как твои глаза блестят в темноте. Я говорю о тебе и вообще о женщинах, именно русских женщинах. Иностранки более уверены в себе, ты уж мне поверь, я достаточно их знавал. Они никогда не доводят до предела. Вам же всегда надо быть полностью уверенными и ещё чуть-чуть, будто носите невообразимую драгоценность и боитесь продешевить.
– Зря ты так. У каждого из нас одна-единственная жизнь, и не хочется терять её просто так.
– То-то и оно. Ты даже не представляешь, какую мерзкую гадость сейчас сказала. Никто не покушается на твою жизнь, она всегда останется при тебе (а то, что ты боишься, что не останется, и есть главная проблема). Связь с другим человеком – это шанс сделать её счастливей, который из-за эгоистичного настроя можно упустить. Кстати, ты сама задумывалась, почему так скоро и естественно отождествила собственную жизнь с тем, с кем тебе предначертано быть? Не отвечаешь? А я тебе скажу. Дело в её содержании, в том, что её наполняет. Ты молода, красива, у тебя есть занятие, которое не просто по душе, но и способно прокормить, однако всё равно чего-то боишься, боишься связаться не с тем человеком, оступиться, сделать неисправимую ошибку, которая погубит твою жизнь. По сути, ты заведомо воспринимаешь то, что не относится к любви, как нечто второстепенное, бессознательно готова им пожертвовать, но отчаянно сопротивляешься своему выбору. А в итоге – паралич личной жизни.
– Не преувеличивай, я жила вполне благополучно, это ты меня добился.
– Не спорю. Только ты лишь подчеркнула мою правоты. А если бы не добился? Шанс на то, чтобы нам стать счастливыми, оказался упущен. И от чего? От страха жить, ошибиться там, где можно всё безболезненно исправить.
– Совсем не безболезненно.
– Ты намекаешь на избыток чувствительности? Пожалуй да. Но откуда она берётся?
– Ты оглянись, посмотри вокруг, сколько в мире жестокости, убожества и глупости.
– Философский вопрос. Стакан наполовину пуст или полон? Я всё вижу, даже учитывая то, что вырос в благополучной среде, но также я понимаю, что раньше было ещё хуже. Жизнь такая, какой её делаем мы.
– А я всего лишь скромная девушка, которой не под силу изменить мир, поэтому приходится приспосабливаться.
– Каждый что-то может.
– Вот я и пытаюсь выбирать тех, с кем связывать свою жизнь, и избегаю в ней зла.
– Так поступают все, дело лишь в степени. Нельзя доводить ни близких, ни всех остальных до последней черты, только чтобы удовлетворить собственный эгоизм. Они живут ровно таком же мире, что и ты, и хотят от жизни ровно того же.
