Аркадий не раз становился свидетелем криков и разбирательств то за стеной, то на лестничной площадке, но одна сцена у подъезда, надо сказать, вполне рядовая, потрясла молодого человека прежде всего тем, что он оказался вынужден столкнуться с подобным в своей жизни лицом к лицу, а не просто смотреть со стороны на повседневность интеллектуального большинства. В тёплый майский вечер выходного дня они с Женей спустились на улицу, чтобы пойти поужинать в ресторан. Он, как всегда, заехал за ней, после чего планировал напрямую отправиться в выбранное заведение, но забыл бумажник (в последнее время стал рассеян), и им пришлось сделать небольшой крюк. Девушка решила подняться в квартиру, поскольку ей приспичило. До желанного места оказалось недалеко, молодые люди столковались пройтись пешком, ожидая приятную городскую прогулку по немногим оставшимся в Москве историческим улицам. Однако на выходе из подъезда буквально через несколько минут перед глазами пары предстало безобразное зрелище: в жиденькой толпе соседей, одетых по-домашнему, кто во что горазд, по одну сторону дорожки на лавочке сидела некрасивая полная молодая девушка, оттиравшая с лица кровь носовым платком, на другой стояла ещё более полная женщина постарше, нещадно дымившая сигаретой. Опустив глаза, Аркадий и Евгения постарались незаметно просочиться через мизансцену.
– Вы обе неправы, и когда-нибудь поубиваете друг друга, – говорил курящей женщине невысокий лысоватый человек в очках интеллигентной наружности с признаками алкоголизма на лице. – Вы поймите, Маргарита Петровна, это ведь статья, – он сделал многозначительную пауза, но его слова женщину не впечатлили. При пристальном взгляде можно было заметить, что она пьяна.
– Вы, Сергей Семёнович, не указывайте мне, как воспитывать дочь. Либо она будет делать, что я велю, либо пусть катится ко всем чертям. И не смотрите на меня подобным образом, я не лишена жалости, я тоже страдаю.
– Тогда зачем вы кидаетесь в неё бутылками? Тоже из жалости?
– В назидание. Но я, конечно, нынче погорячилась, – и она слегка всхлипнула.
– Вам не её жалко, вам себя в ней жалко, ваших усилий, лицемерный вы человек!
Женщина совсем расклеилась, из её глаз потекли слёзы.
– Думаете, это просто? Растишь, кормишь, поишь, одеваешь, воспитываешь, а она, будто тебе назло, начинает вытворять бог знает что. Бросила институт, учиться не хочет, дни напролёт проводит на Арбате с бомжами, строит из себя богему, говорит «я жить хочу, а ты меня подавляешь». А на что она собирается жить? На подаяние? Таланта ноль, только и надежды, что в фирму устроится. Нет, говорит «не моё».
– Ну что вы, что вы, она ещё молодая, повзрослеет, образумится, вы потом будете ею гордиться.
– Не доживу я до этого, ох, не доживу. Вы думаете, я просто так сегодня на неё накинулась? Увидела в сети фотографии: 20 человек, молодые парни и девушки и она среди них, лежат голыми на клеёнке, вымазались в кале, всё засняли, назвали арт-проектом «Русская деревня» и выложили на всеобщее обозрение. Господи, стыдоба-то какая! Я, актриса московского театра, у меня в партнёрах был сам Барановский, должна такое терпеть от дочери!? – и она вытерла слёзы трясущейся рукой с сигаретой.
Аркадий и Евгения быстро пробежали мимо, испытывая жгучий стыд друг перед другом, но причины его оказались различны: если молодого человека увлекла теоретическая и эстетическая сторона вопроса, то девушка испытывала вполне конкретное беспокойство, что на месте побитой дуры могла очутиться она сама, тоже по глупости, разумеется. Вечер был испорчен, еда не пошла в радость, разговор не клеился, благо, они уже находились на том этапе отношений, когда не испытываешь неловкости от молчания наедине друг с другом. Отвезя Женю домой и оставшись в одиночестве, Аркадий весь вечер был поглощён одной единственной мыслью: «Может, и в моей жизни что-то не так?» – думал он не впервой, сидя в машине, поднимаясь по лестнице через опустевшие пролёты, открывая дверь в квартиру, переодеваясь, развалившись в кресле перед компьютером.
В комнате, предназначенной для художественной мастерской, было темно, он включил свет и увидел царивший в ней беспорядок, она лишь несколько раз использовалась по назначению, служа в повседневности местом для хранения ненужных вещей. Аркадий снял ветошь с портрета, пребывавшем в том же самом состоянии, что и год, и полтора назад, и тут же вспомнил о другом своём произведении, которое попалось ему давеча на глаза. Вдруг в голове молодого человека что-то щёлкнуло, сошлось и в душе воцарилось спокойствие, но лишь на время. С новой силой, в новой ипостаси в неё полезли мысли, не выговоренные вслух сомнения и обвинения.
