Через главный вход и комнату для посетителей, в которой он наталкивается на одного из людей Кийана, сидящего в углу с бейсбольной битой на коленях. Странно, но при появлении Йоханссона он даже не шевелится.
Затем дальше, в кабинет.
Посреди комнаты стоит Райли. Глаза его огромные от ужаса, рот шевелится в немом объяснении.
Рядом перевернутый набок стул, на ножках и поручнях липкая лента. В воздухе устоявшийся запах крови. У стены, подпирая шкаф, сидит полуголый мужчина средних лет, с расплывшимися чертами лица, похожий на брошенную тряпичную куклу с вывернутыми в разные стороны конечностями. Над ним склонился Дрил. Впервые он выглядит озадаченным.
Кулаки Райли приходят в движение, и разом прорезается голос.
– Черт! Они нас заперли. Мы все слышали, но сделать ничего не могли. – Последнее слово душит его вместе со слезами и рыданиями.
Дверь в соседнюю комнату чуть приоткрыта.
Йоханссон подходит и толкает ее.
Кейт забилась в угол, спрятавшись за одной из сломанных каталок. Шумное, болезненное дыхание, очевидно, что с каждым вдохом что-то внутри умирает. Она раскачивается из стороны в сторону, глядя перед собой пустыми глазами.
Он опускается на пол рядом.
И тут все меняется.
На этот раз помощников Брайса было пятеро. Они заблокировали двери, чтобы никто не мог им помешать. Но она была в клинике не одна, с ней был Винни. Они выбрали его просто потому, что он был здесь.
Она понимала, что сейчас произойдет. Колотящий что есть мочи в дверь Райли случайно услышал, как она просила забрать ее жизнь вместо Винни, потому что она это заслужила.
– Нет, – ответил ей Брайс. – Ты заслужила видеть все это.
Они схватили ее и привязали к стулу.
– Смотри, – приказал ей Брайс. – Смотри прямо ему в глаза.
Позже в маленькой комнате наверху, сделав укол успокоительного, он будет сидеть и смотреть на зарубки на стене – Кейт отмечала ими, скольких человек ей удалось спасти, – и бороться с самим собой. Йоханссон заставит себя еще раз пройти по установленному маршруту, чтобы убедить себя, что запланированное возможно и реально: по улицам, через пустырь, задержавшись на мгновение в дверях, пропуская ее вперед и сосредотачиваясь на ее силуэте, протянуть руку. Снова и снова репетируя, он прислушивается к себе до и после нанесения удара, потому что в душе не должно быть места для чего-то еще, есть только работа, которую он обязан сделать, иначе произошедшее с Терри Канлиффом опять начнет преследовать его.
Он будет бороться с этим, но к тому времени станет уже слишком поздно.
Я позвонила Уитману.
Уже пятый час, ворота закроются в шесть. Уже слишком поздно, хотя Уитман, должно быть, услышал нечто тронувшее его в моем голосе, потому что ответил:
– Я попытаюсь.
У него не получилось.
Все прошлую ночь я следила за камерами видеонаблюдения Программы, пытаясь отыскать Йоханссона. Четыре секунды истошного вопля мужчины до сих пор в моей памяти. Я уверена, что он мертв. Мертв или покалечен настолько, что не сможет выжить.
В шесть раздается звонок секретного телефона.
Клянусь, я не сразу смогла узнать его голос.
Сейчас я на кладбище Тауэр-Хамлетс среди мертвецов Ист-Энда Викторианской эпохи: владельцы чугунных заводов, купцы, мелкие торговцы и их жены, викарии, врачи и учителя. Памятники на их могилах мелькают между голыми деревьями и покрытыми инеем кустарниками: плиты, обелиски, готические башенки, открытые Библии и ангелы над многочисленными: «НАВЕКИ В НАШЕЙ ПАМЯТИ» и «ВЕЧНО ЛЮБИМЫЙ». Здесь больше не хоронят, это место созерцания, общественный парк и даже класс под открытым небом – ученики начальных классов близлежащих школ приходят сюда летом искупаться в пруду и половить бабочек. Однако сегодня в одиннадцать утра в среду в начале февраля здесь нет никого, кроме меня и человека, сидящего на скамейке с опущенной на грудь головой.
Я не очень люблю встречи в общественных местах. Слишком много камер и любопытных глаз.
Я намеренно оделась так, чтобы походить на служащую благотворительной организации или церкви: благодетельница с сумкой сэндвичей и адресом местного приюта.
Я останавливаюсь в нескольких метрах от мужчины на скамейке. Он может быть пьян, под кайфом или просто спит.
– Здравствуйте.
Мужчина не шевелится, но глаза его открыты.
– С вами все в порядке? – спрашиваю я, подходя ближе, и понимаю, что это не так.
С ним не все в порядке.
– Я не буду этого делать.
Он выходит из игры? Но так не бывает. Внезапно память прорезает крик мужчины.
– Тебе было больно?
Я присаживаюсь на край скамейки. Йоханссон поворачивает голову и смотрит так, словно я говорю на другом языке.
– Нет.
– Вчера я пыталась тебе дозвониться, звонила по тому номеру, кто-то снял трубку, и… я слышала.
– Это был не я.
Мы замолкаем на несколько мгновений.
– Винни, – наконец произносит Йоханссон. – Его звали Винни.
– Он мертв?
– Да.
– Из-за тебя?
– Да. – Йоханссон медлит и говорит: – Они заставили ее смотреть.
