– Хорошая я? А?
«С минуту молчали. Потом она приподнялась с неожиданной живостью, охватила руками свои согнутые в коленях ноги и затряслась от приступа беззвучного смеха. Смеялась так, как будто ее щекотали.
— Ты… чему это? — недоумевающе и обиженно спросил Давыдов.
Но Лушка так же неожиданно оборвала смех, вытянула ноги и, гладя ладонями бедра и живот, раздумчиво сказала, голосом чуть охрипшим и счастливым:
— То-то и легко же мне зараз!..
— Перо вставить — так полетишь? — озлобился Давыдов.
— Не-е-ет, это ты напрасно… напрасно злуешь. Живот у меня зараз какой-то бестягостный стал… какой-то порожний и легкий, того и засмеялась. А что же мне, чудак, плакать надо было, что ли? Сядь, чего вскочил?
… не касаясь руками земли, гибко привстала, — улыбаясь, щуря глаза, спрашивала:
— Хорошая я? А?
— Как тебе сказать… — неопределенно отвечал Давыдов…».
И я — не Давыдов, и Софья — не Лушка, и позиция совсем… не типичная для периода «социалистической реконструкции сельского хозяйства», и до «Поднятой целины» семь с половиной столетий, а вот одна из типовых женских реакций — вполне наблюдаема. И это — радует.
Так что на вопрос ответил я не по-большевистски, а вполне галантно, джентльментно, классово чуждо и ожидаемо:
– Хороша! Великолепна!
Она утомлённо ласково улыбнулась в ответ:
– И правда — хорошо. Славно. Почитай год с прошлого раза прошёл. Ух как мне эта Манефа… Так зачем Андрей тебя посылал?
Переход был… резкий. Она ещё чуть двигалась, чуть проворачивалсь, улыбалась довольно. Но уже пыталась меня расколоть. А у меня… процесс не закончился. Обычной благостности, которая наступает после успешного завершения «разгрузки чресл молодеческих» — не наступило. Скорее наоборот. Что-то ныло, тянуло и резало. Как-то… болезненно. Попытки «держать голову» ограничивались ошейником, да и не видать — что там у неё под подолом. Нет, я знаю — что… Но почему это вызывает такие… болезненные ощущения?
– Ты, эта, слезь. Чего-то там у меня… странное.
– А ты расскажи — я и слезу.
Вот даже как?! Милая забава начинает отдавать изощрённой пыткой?
Манера её разговора была вполне кокетливая. Типа — шуткуем мы тут. Но я расслышал и скрытые признаки командного, безапелляционного тона. Давления. Принуждения. Доминирования. «Будет — по моему!».
– Я ж рассказывал. Андрей велел привезти тебя к себе. По делам семейным.
– А по каким?
Она не замерла, не осела на мне мешком, продолжала слегка двигаться, чуть поворачивать бёдрами, легонько наглаживать свои груди сквозь полотно рубахи, загадочно и покровительственно-насмешливо улыбаться мне сверху. Теперь, когда моторика была не столь интенсивна, я смог сосредоточиться на своих ощущениях. И понять. Точнее — вспомнить.
Факеншит! Сколь же многому успела научить меня «Святая Русь»!
– Ты вязку-то с моего уда сними.
Юлька-лекарка! Однажды она меня так же… Только у Юльки был крестик. Противозачаточный. Я его до сих пор носил. Пока в пытошной не сняли. А здесь… Наверное, тот шнурок шелковый, который она с правой руки, с запястья, смотала.
– А что ж так? Аль не люба прикраса? От сударушки-голубушки?
Вокал у неё нормальный. Камерный. Как раз для моего подземелья. И слух есть — в размер попадает. А вот в какой размер попаду я после таких… экзерцисов?
– Господи, тётушка! Развяжи! Я ж вам всё сказал! Князь послал за тобой. По делам семейным. Он так сказал! Истинный крест!
– Да ты что? Эк тебя проняло. Уже и тётушкой называть стал. Подольститься думаешь?
Она продолжала неторопливо, чисто автоматически, по чуть-чуть, двигаться на мне, с весёлой, ласковой улыбкой рассматривать меня, забавно наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. И при этом не то что не доверяя — просто игнорируя любые мои слова.
Её ситуация, явно, забавляла. А вот мне… Мне стало совсем не забавно.
В который уже раз в этой стране, паника от предчувствия неизбежной и необратимой гибели, в данном случае — важной части меня, моей души и тела, захлёстывала мозги. До гангрены ж доиграется! Опухнет, сгниёт и отвалится!
Просить, умолять? Эту… улыбающуюся стерву?!
Спокойно, Ваня! Руки-ноги — в цепях, на шее — ошейник. Даже и хрен твой — тоже повязали! Но извилины-то — нет! Работай оставшимся на свободе!
Чем я в этом… в «Святой Руси» постоянно выживаю? Какими приёмами? — Первое, что в голову пришло: выплёвываю новую информацию. И… и смена фокуса внимания. Здесь — темы беседы.
– А ты и есть тетушка. Как называют сестру матери?
– Ты часом, не заговариваться ли начал? Кровь — в головку ударила, а моча — в голову? У меня сестёр нет.
– Нынче нет. А прежде — была. Ты вспомни-то! Как тебя замуж за Андрея выдавали, так и сестрицу твою младшую, здесь же, в Кучково, под венец повели. Вспоминай! Она ж, поди, в твоём платье к алтарю шла!
– Ульяна-то? Так она померла давно. Сразу же, в тот же год. Там где-то, на Черниговщине. А мужа её и вовсе почти сразу убили. Из-за неё-то всё, из-за глупости да вздорности еёной оно так и случилось.
