А тебя, Ванюша, тут никто не спрашивает. «Как начальник скажет — так и будет».
Тут пришёл лекарь делать перевязку. И я понял, что бородёнка репейником — прекрасно и мило. Что у меня не только нет «хочу — не хочу», но и «могу — не могу». Потому как я могу только орать. И покрываться холодным липким потом. И чувствовать как меленько дрожат мышцы. Отходя от остроты ощущений. В полной слабости и прострации после… лечебных процедур.
Вот в таком состоянии я пребывал дня два. В меня заливали какие-то травяные отвары, смазывали всякой разноцветной дрянью непристойного вида — раны и ссадины, подставляли «утку». Скармливали пустые, но наваристые, щи и набивали такой же кашей. И я снова впадал в дремоту.
Только к концу третьих суток мозги начали шевелиться, я попытался понять ситуацию.
Дело — дрянь. Что не ново.
Нападение на княжеского гонца — преступление. Из категории — государственная измена. Но — я одет не по форме. Нет ряда атрибутов, нет подорожной грамоты, поведение — не гонцовое, пуговица от княжеского кафтана — не подтверждение. Кучковичи скажут:
– Брехун, обманщик, самозванец. Мы давай его пытать. А он, волей божьей, помре.
«Воевода Всеволжский»? — Аналогично и ещё хуже. Аргументы — веером, по народным мудростям: «Так врет, что ни себе, ни людям передышки не дает», «Кто врет, тому камень в рот».
В смысле: волей божьей помре…
Всё упирается в доверие. Точнее: в уверенность в доверии.
Если Кучковичи уверены в том, что Андрей им верит, то они уверены, что их отмазки сработают. Даже и смерти верного слуги Хрипуна и княгининой служанки Сторожеи — найдётся способ объяснить. Если Андрей им верит — всё можно свалить на «непонятки» и излишне ретивых слуг.
«Все под богом ходим», «и на старуху бывает проруха». Извини, мил человек — обмишулились.
И — спокойно тихо прирезать. Меня!
Ещё легче весь набор отмазок проходит у епископа Феодора:
– А меня там и не было! А вот слуги мои… у, какие они нехорошие… у, как я им пальчиком погрожу.
Весь вопрос — в доверии. Точнее: в уверенности в доверии.
Андрей не верит Феодору. И оба об этом знают. Для вынесения окончательного решения об «утрате доверии» Андрей и послал меня за Софьей. Чтобы — «удостовериться». Задача — чисто информационная. Но как же больно за информацию бьют! Вся спина горит.
Всё зависит от Софьи. Пока она не даст явного подтверждения — Андрей не тронет ни епископа, ни бояр. Вне зависимости от моей судьбы. Меня здесь можно прирезать, отравить, придушить, забить кнутом… Пока он об этом явно и достоверно не знает — он всерьёз не сдвинется, сыска не начнёт.
«Разве я сторож брату своему?». Тем более, если этот брат — Ванька.
Да и вообще — сыск идёт не обо мне, а по делам Улиты. Я, моя судьба в этом… Я уже разбирал мотивацию Андрея. Моя смерть для него — возможно, даже и желательна.
Вот если Якун бросит мою отрезанную голову Андрею в лицо с криком и диким хохотом:
– Вот, от чудачка твоего тыковка!
Тогда — «да». Явное и наглое преступление противу власти государя. А до тех пор — «нет». «Всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого». Да и как можно обвинять «уважаемых людей»?
Я уже рассказывал, что судопроизводство в «Святой Руси» предусматривает специальную категорию свидетелей. Не свидетелей рассматриваемого события, а вообще — жизни истца и ответчика. Их репутации.
Развалить репутацию Кучковичей в глазах Андрея — возможно только прямыми и однозначными фактами. Которые он сам искать не будет. А я ему — отсюда! — притащить их не могу.
С Софьей — иначе. Пока она жива — он будет её искать. Её смерть — будет подтверждением их вины. Они что — этого не понимают?!
Одно исключение: если смерть Софьи будет обставлена так, что её невозможно будет связать с Кучковичами и/или Феодором. И/или Суздальскому князю будет невозможно провести тщательное расследование.
Как они это могут сделать? Нужно понять их планы. Потому что от этого зависит моя жизнь.
Ну, и конечно, светлое будущее всего, пока ещё — недо-прогресснутого, человечества.
Хотя, честно говоря, целостность моей собственной шкуры волнует меня куда больше, чем сотни миллионов шкур потенциальных потомков нынешних стад хомом сапнутых. Вот такая я эгоистическая сволочь. Извините.
На следующий день стандартная лечебная процедура была модифицирована. Лекарь поцокал языком и сообщил, что я — пёс смердячий. В смысле: на мне всё заживает, как на собаке. После чего устроили расширенный вариант гигиенических процедур: обтёрли мокрой тряпкой с уксусом, подмыли, перестелили, перевернули и перестегнули.
Теперь я тупо пялился в потолок в полной темноте своего подземелья. Под маковкой — доска. На шее ошейник на цепи, руки тоже пристегнули кожаными наручниками поверх повязок, за край лежанки. И щиколотки так же. Лежу в растяжку. Чуть шевельнусь — цепки звякают. Не жалеют славные русские бояре Кучковичи железа для сидельцев и страдальцев. Такая, знаете ли, вековечная московская манера. Но есть чему порадоваться: не «евро-кровать» — вороты для растягивания отсутствуют. Пока.
