— Да, Анжела, вот и я, снова в своей старой норе; очень хорошо, что вы так скоро пришли навестить меня. А теперь садитесь и расскажите мне все о себе, пока я буду распаковывать вещи. Но, боже мой, дорогая, что с вами такое? Вы похудели и как будто несчастны, и… куда делась ваша чудесная улыбка, Анжела?
— Не обращайте на меня внимания, сначала вы должны рассказать мне все о себе. Где вы были и что делали все эти долгие месяцы?
— О, я наслаждался жизнью и объехал половину обитаемого земного шара, — ответил он с несколько натянутым смехом. — Швейцария, Италия и Испания — всех я почтил своим присутствием, но устал от них… и вот я снова в своем милом доме и рад видеть дорогие знакомые лица, — тут он указал на свое обширное собрание произведений классиков. — Но расскажите же мне о себе, Анжела. Я устал от внимания к своей персоне, уверяю вас.
— Ах, это долгая история, и вы вряд ли найдете в себе терпение ее выслушать.
— Я полагаю, вся история написана на вашем лице; тогда я думаю, что могу догадаться, о чем она. Рассказы юных леди обычно вращаются вокруг одной оси, — и он тихонько рассмеялся и сел в углу, подальше от света. — Теперь, моя дорогая, я готов уделить вам все свое внимание.
Анжела густо покраснела и, старательно глядя в окно, принялась, не без колебаний, рассказывать свою историю.
— Мистер Фрейзер, прежде всего вы должны понять… то есть, вы понимаете, я должна сказать вам, что… — в отчаянии начала она, — что я помолвлена.
— А!
В этом восклицании было что-то такое резкое и неожиданное, что Анжела быстро обернулась.
— В чем дело, вы не ушиблись?
— Нет… Да! Но продолжайте, Анжела, прошу вас.
Это был неловкий рассказ, особенно та его часть, что была связана с Джорджем, и девушка чувствовала, что никому другому не смогла бы этого рассказать, но была уверена, что в мистере Фрейзере найдет полное понимание и сочувствие. Если бы она знала также, что одно лишь упоминание имени ее возлюбленного было жестоким ударом в сердце ее слушателя, и что каждое выражение ее собственной глубокой и непреходящей любви, каждая нежная нотка ее голоса становились новыми, все более изощренными пытками для преподобного… возможно, она была бы сбита с толку.
Ибо так оно и было. Несмотря на свои почтенные пятьдесят лет, мистер Фрейзер не мог безнаказанно обучать Анжелу. Он заплатил за это наказанием, которое и должно было настигнуть каждого человека, имеющего живое и горячее сердце и вступившего в длительные и близкие отношения с такой женщиной, как Анжела. Ее красота взывала к его чувству прекрасного, ее доброта — к его сердцу, а ее ученость — к его интеллекту. Что же удивительного в том, что он незаметно научился любить ее; удивительным было бы, если бы этого не случилось.
Впрочем, читателю нечего бояться; мы не будет утруждать его подробным рассказом о несчастном чувстве мистера Фрейзера, ибо оно никогда не выплывало наружу и не навязывалось миру или даже его объекту. Это была одна из тех искренних, тайных и самоотверженных страстей, которых, если бы мы только о них знали, вокруг нас существует великое множество; страстей, которые, по-видимому, ни к чему не стремятся и совершенно не имеют цели, если только не делают свою жертву немного менее счастливой или немного более несчастной, в зависимости от обстоятельств, чем он или она были бы в противном случае. Именно для того, чтобы побороть эту страсть, которую он в глубине души называл бесчестной, мистер Фрейзер и уехал за границу, подальше от Анжелы; там он боролся с ней, молился против нее и наконец, как ему казалось, подавил ее. Но теперь, при первом же взгляде на девушку, он почувствовал, что страсть эта снова поднялась во всей своей прежней силе и пронеслась сквозь всё его существо, как буря, и тогда он понял, что истинная любовь — из тех явлений, которые не знают смерти. Возможно, вопрос в том, действительно ли он хотел ее потерять? Это было безнадежное чувство, но зато оно принадлежало только ему. Во всякой истинной любви есть нечто настолько божественное, что в глубине сердца большинства из нас таится убеждение, что лучше любить, как бы сильно мы ни страдали, чем не любить вообще. Может быть, в конце концов, те, кого действительно следует жалеть, — это люди, которые не способны на такое ощущение.
Однако что испытывал мистер Фрейзер, слушая в этот осенний день рассказ Анжелы о любви другого человека и о том, как глубоко и пылко она сама ответила на эту любовь, никто, кроме него самого, не знал. И все же он выслушал ее и не поколебался в своей преданности, утешая девушку, давая ей лучшие советы, какие только были в его силах, как благородный христианин и джентльмен, кем он и был; он убеждал ее, что нет нужды беспокоиться и есть все основания надеяться, что все рано или поздно придет к счастливому и успешному исходу. Отречение мученика от самого себя еще живо в этом мире.
Наконец Анжела дошла до письма, полученного ею сегодня утром от Джорджа Каресфута, и мистер Фрейзер внимательно прочел его.
