Присутствие Ерша в целом даже радовало меня, но с другой стороны, надо будет как-то перестроить квартиру. Например, тренажер перетащить ко мне в спальню. Места тут мало, но ничего. Не буду же я переживать из-за каких-то бытовых неудобств. С утра тренироваться было неловко, так как Витька спал — он, похоже, далеко за полночь валялся, смотрел какие-то фильмы. Так, спящим, я его и оставил и поехал в Музей Революции.
Он у нас располагается в «Танке» — до большой Войны это было танковое училище, после нее здесь как раз и квартировала ГСО. Поскольку вчера вечером я уже почитал кое-что по теме, бродить здесь было особенно интересно. Многие помещения воссозданы такими, какими они были в то время. С любопытством я осматривал лазарет с древними железными койками, со стойками капельниц, как их делали в те далекие времена; прямо историю медицины можно изучать. Я уже прочитал об этом одну популярную книгу, рекомендованную Евой.
В Танке был свой собственный архивный отдел и тоже служба на шестерых сотрудников, дежурил как раз один из них; мы немного поболтали, я показал пропуск, но в архив сегодня не пошел, у меня пока и так много работы.
Мне просто хотелось своими глазами увидеть место, где бойцы ГСО тренировались, хранили оружие (в бывшей оружейной комнате — древние автоматы, пистолеты и всякая амуниция), откуда уходили в патрули. Подумать только, вот по этой земле когда-то ходил легендарный Ворон, не менее легендарные Иволга, Апрель, Син, Маус… и здесь разыгрывались какие-то неведомые мне трагедии, и все эти люди играли роли, которых я пока еще не понимаю.
После музея я отправился обедать к маме — договорились на сегодня. Я ничего не планировал на вторую половину дня, мы с мамой как заговоримся — так не остановишь.
А мне к тому же было о чем ее спросить.
Мама на этот раз приготовила беляши, суп и салат из свежих овощей. Обедали мы на балконе, под шум молодой зелени. Я запивал беляши бульоном и отчетливо понимал, что если посещать маму достаточно часто, то скоро придется лечиться от ожирения, иначе превратишься в подобие Ерша. По ходу, конечно, мне пришлось рассказать ей про Витьку. Мама хмурилась.
— И что же, он вот все эти годы нигде не служил? И не числится больным, просто отключен от системы распределения? Да, тяжелый случай… Где же он берет еду, одежду, где живет?
— Ну вот сейчас он живет у меня, и конечно, я возьму ему все, что он захочет. И так, видимо, постоянно с кем-то договаривается.
— Это что, у него принцип такой?
Я посмотрел на Чарли — белоснежная морда, черные угли глаз и носа. Пес положил лапу мне на колено, намекая, что беляш ему абсолютно необходим, без беляша он может и умереть.
— Похоже, да. Он художник, у них арт-группа.
— Артистов много. Службой это признается только для очень немногих, лучших в Рейтинге. Остальные вкалывают, репетируют по нескольку часов в день — и это помимо трехчасовой Службы!
— Не думаю, что ему много нужно репетировать. Они не танцуют, не поют, не играют на музыкальных инструментах. Только перформанс придумать.
— Тем более, — мама нахмурилась сильнее. Нет, объяснить ей гордую Витькину жизненную позицию я не смогу.
— Ваш Ершов всегда был немного ку-ку, — заявила мама и посмотрела на пса. — Чарли, место!
Обиженный пудель встал и с достоинством отошел от стола, как бы обозначая, что команду собирается выполнить в скором времени.
— Это точно, — я положил себе салата, — он еще в школе любил выкинуть что-нибудь этакое… Учился еле-еле, кураторы тянули. Но на принудлечение он не тянет, ничего опасного же вроде не делает. Симптомов психоза тоже нет.
— Ну а детей правильно забрали, — отрезала мама, — что за современная молодежь сейчас, ноль ответственности! Дети должны жить в нормальных условиях, а не мотаться по палаткам и чужим домам. Сомневаюсь, что в таких условиях они могли заниматься развитием детей, а уж их интеграция в детский коллектив… Нет, я бы отобрала еще раньше, в младенческом возрасте. И усыновление зря запретили.
Нельзя сказать, чтобы я был с мамой не согласен. Но с другой стороны, а если бы, например, мне в детстве кто-то запретил с ней видеться? Я же когда маленький был, иногда в подушку рыдал, потому что все, кто хотел, могли дома ночевать, а у меня мама тогда еще работала и по миру моталась активно. Все боролась со злом. Я же только ее и ждал всегда.
— Дети — не собственность родителей! — произнесла мама. — Если бы я в свое время не ушла от твоей бабушки в школу-коммуну, не знаю, что из меня бы выросло. Скорее всего, к совершеннолетию загремела бы в психушку. А многие и до сих пор думают: я тебя породил — я, значит, и делать с тобой могу, что пожелаю, и в любые условия тебя пихать, и обращаться как хочется.
— Но они же любят детей, наверное, — возразил я. Про историю с бабушкой и дедушкой, конечно, давно уже покойными, я услышал уже когда вырос. Семья мамы была далеко не прекрасной. Кстати, бабушка и дедушка отсидели несколько лет в ЗИНе за хищения с госфабрики.
