— Любовь — не божественный дар, а социально сформированное отношение; буржуазная и мелкобуржуазная любовь — это чувство собственности на любимое существо, уверенность, что оно принадлежит тебе, и ты можешь делать с ним все, что захочешь, а оно не имеет права на собственную волю. Любовь коммунара — это стремление к развитию и благу любимого существа любой ценой, даже ценой отказа от его близости, даже ценой своей жизни.
Маман всегда формулирует чеканно. Но ведь она права, подумал я. А как я люблю Марси? Наверное, все-таки правильно, не буржуазно. Подобные термины уже только такие мамонты, как моя маман, употребляют! Я не мечтаю уже давно, чтобы Марси мне принадлежала, мне только больно за нее и хочется что-то сделать…
— Сейчас же нет никакой буржуазии, — все же возразил я.
— Сознание имеет инерцию, я еще застала вполне настоящую буржуазию, и за одно-два поколения классовую мораль полностью не искоренить.
— А вот ты бы отдала Чарли ради его блага? — поддел я. Мама улыбнулась.
— А почему нет, конечно, отдала бы. Чарли — мой друг, а не собственность. Он, конечно, хулиган, так он же не человек, так что для его блага приходится ему читать нотации. К счастью, как пудель, он прекрасно все понимает, вопрос только в том, кто из нас кого перехитрит.
Чарли уже опять незаметно подобрался к столу и сидел, чуть опустив голову и посматривая вверх черными выразительными глазками.
Заморосил дождик, и хотя балкон был под крышей, после обеда мы перебрались в гостиную. Я помог унести посуду в коквинер, засунул в моечное отверстие. Мама приготовила кофе. И разговор у нас зашел о моих исторических изысканиях. Я рассказал о версии Кэдзуко, не вдаваясь в подробности собственных колебаний.
— Видишь, это как-то странно. Всю жизнь нам говорили, что вот герои, титаны духа, революция… Да, конечно, убили, например, семьи хозяев завода, но ведь это рядовые бойцы, расправа, люди были озлоблены, что вполне объяснимо. А вот некоторые считают, что там была натуральная банда. Я, конечно, могу понять, тяжелое время, могли кого-то и расстрелять, но ведь говорят, что там это было обыденностью — убийства, пытки, изнасилования, вот последнее вообще непонятно, это-то чем можно оправдать и объяснить? Зато это объясняет прекрасно, почему после революции в КОБРе такое творилось.
— Ну ужасы КОБРа, как выяснилось, как раз сильно преувеличены, — мама нахмурилась, — с этим я для себя разобралась еще в школе. Ведь я тогда уже работала в КБР… добровольно, ты знаешь. Так вот, после революции в КОБРе — центральном российском — собралась группировка пламенных леваков, в основном, руководили уже пожилые, и у них была идея такая, сделать КОБР острием революции, немедленно идти завоевывать ФТА, ну и чтобы в КОБРе тоже была коммуна и демократия. Но как в армии может быть демократия? Как можно демократично решать, кто пойдет на смерть? Так не бывает. Еще у них были пунктики разные. Например, сотрудничество с мелкими националистическими партиями, потому что они якобы прогрессивные и боролись против российского империализма — хотя какой империализм, когда у нас уже СТК? И вот началась борьба внутри КБР. Слухи, как всегда, преувеличены — но несколько тысяч человек по России расстреляли тогда, это да. Это уже все давно изучено и вообще-то в школах преподается.
— Я знаю, мы проходили. Но разве это не бросает тень на весь СТК? Хорошо, пусть жертв было не так много, но ведь они были…
— Так это были не жертвы, Сташю, о чем я тебе говорю! Это была борьба, с двух сторон, одни стреляли в других, вот и все. И никакой тени ни на что это не бросает. Это говорит о том, что люди не все стопроцентно мгновенно превращаются в коммунаров, там не просто пережитки старого сознания, там оно еще цветет и пахнет вовсю, оно и сейчас есть, это заметно — только сейчас оно уже не убивает, а тогда — убивало и могло привести к гибели всего СТК.
— Ну так значит, и в ГСО были такие пережитки. Вот только остается понять, насколько там велик процент пережитков… Помнишь рассказ про шпиона во вторую мировую войну, который так вжился в роль фашиста, что непонятно уже, собственно, кому он приносит больше пользы — своим или чужим, и кто у него свои. Вот и я хочу понять, были ли в ГСО просто отдельные эксцессы… или же это вообще была банда. Конечно, роль Боровской все равно неоспорима, если бы не она, то трудящиеся не получили бы в свои руки завод и город. Но может быть, это просто жажда власти… помноженная на садизм, ненависть к людям, паранойю.
Мама вздохнула с досадой.
— Эх, и когда же это кончится! Говорят, теперь начинается подлинная история человечества, предыстория закончилась. Но вот все, о чем ты переживаешь, — это опять какие-то тени прошлого. Не имеет это значения, Сташю, не имеет уже!
Я помолчал.
— Похоже, я переживаю об этом не один.
— Понимаю. Но это-то и плохо. Впрочем, лучше, чем, как твой Ерш, вообще ерундой заниматься. Может, это все для чего-то и нужно. Разберись. Но уж если твой Кэдзуко неправ, обещай, что примешь меры и разоблачишь его дурацкую теорию!
— Ну уж постараюсь.
