Рассветная бухта полностью

— Что именно? Арестовать Дженни? Не предъявлять Конору обвинения в трех убийствах, которых он не совершал? Что, Ричи? Что, мать твою, тут такого ужасного, что ты просто не мог этого допустить?

— Не ужасного… Арестовать ее… Не знаю, по-моему, это было бы неправильно.

— Это же наша работа. Мы арестовываем убийц. Если у тебя с этим проблемы, значит, ты выбрал не ту профессию.

Ричи снова встал.

— Вот поэтому я тебе и не говорил. Знал, что ты так скажешь. Знал. У тебя все черное и белое, никаких вопросов; просто действуй по инструкции и иди домой. Мне нужно было все обдумать; я знал, что, как только тебе скажу, будет уже поздно.

— Черт побери, разумеется, у меня все черное и белое. Ты убиваешь своих родных, ты садишься в тюрьму. Где, по-твоему, тут оттенки серого?

— Дженни в аду. Каждую секунду до конца жизни она будет испытывать такую боль, о которой я и думать не хочу. Ты считаешь, что тюрьма накажет ее сильнее, чем она сама? Ни Дженни, ни мы не в силах исправить то, что она сделала, и вряд ли стоит сажать ее под замок. Чем тут поможет пожизненное заключение?

Я-то думал, что это особый дар Ричи: убеждать подозреваемых и свидетелей в том, что он — как бы абсурдно и фантастично это ни звучало — относится к ним как к живым людям. Как он дал понять Гоганам, что они для него не просто мерзкие сволочи, как он убедил Конора Бреннана, что тот не дикое животное, которое нужно убрать с улиц города, — все это произвело на меня огромное впечатление. Я должен был раскусить его в ту ночь, когда мы сидели в логове и разговаривали просто как два мужика. Я должен был сразу распознать опасность и понять, что его поведение вовсе не притворство.

— Так вот почему ты так накинулся на Пэта Спейна. А я-то думал, что все это во имя истины и справедливости. Вот дурак.

Ричи хватило воспитанности, чтобы покраснеть.

— Нет, не поэтому. Поначалу я действительно думал, что это сделал он: Конор меня не убеждает, и мне казалось, что других подозреваемых нет, а увидев эту штуку, подумал…

Он умолк на полуслове.

— Мысль о том, чтобы арестовать Дженни, оскорбила твою тонкую натуру, а вот засадить Конора в тюрьму пожизненно за преступления, которых он не совершал, — это, по-твоему, всего лишь плохая идея. Очень мило с твоей стороны. Поэтому ты решил свалить все на Пэта. Хорошо ты вчера разыграл сцену с Конором. Кстати, он ведь почти клюнул. Наверное, у тебя весь день пошел насмарку, когда он дал задний ход.

— Пэт же умер, ему все равно. Я помню, что ты говорил — все будут считать его убийцей. А как он писал на форуме, что просто хочет позаботиться о Дженни? Как думаешь, что бы он выбрал — взять вину на себя или упечь ее пожизненно? Он бы умолял нас назвать его убийцей. На коленях бы ползал.

— Так вот что ты делал с этой сукой Гоган, и с Дженни тоже. Весь этот бред про то, не стал ли Пэт чаще выходить из себя, не было ли у него нервного срыва, не боялись ли вы, что он причинит вам вред… ты хотел, чтобы Дженни бросила Пэта под танк. Только оказалось, что у убийцы больше представления о чести, чем у тебя.

Лицо Ричи вспыхнуло еще ярче, но он не ответил.

— Давай на секунду предположим, что все будет по-твоему, — сказал я. — Отправим эту штуку в измельчитель мусора, переложим вину на Пэта, закроем дело и позволим Дженни уйти из больницы. Как ты думаешь, что будет дальше? Что бы ни произошло той ночью, Дженни любила своих детей. И мужа тоже любила. Что она сделает, как только наберется сил?

Ричи положил отчеты на стол на безопасном расстоянии от пакета и подравнял стопку.

— Закончит начатое, — ответил он.

— Да. — Свет поджигал воздух, превращал комнату в белое марево, в головоломку из светящихся силуэтов. — Именно так она и сделает. И на этот раз не облажается. Если выпустить ее из больницы, через двое суток она умрет.

— Да. Скорее всего.

— И почему, черт побери, это тебя не волнует? — Ричи приподнял плечо, словно пожимая им. — Может, ты хочешь отомстить? Она заслужила смерть, но у нас никого не казнят, так что какого черта, пусть сделает это сама. Так ты думал?

Ричи посмотрел мне в глаза:

— Это лучшее, что может с ней случиться.

Я едва удержался, чтобы не схватить его за рубашку.

— Ты не имеешь права так говорить. Сколько Дженни еще жить — пятьдесят лет, шестьдесят? И по-твоему, ей лучше всего лечь в ванну и вскрыть себе вены?

— Да, может, шестьдесят лет. Половину из них в тюрьме.

— И это самое лучшее для нее место. Ей лечиться нужно. Ей нужна терапия, лекарства, не знаю еще что — в этом врачи разбираются. В тюрьме она все это получит. Она вернет долг обществу, ей вправят мозги, и, выйдя на свободу, она сможет как-то жить.

Ричи замотал головой:

— Нет, не сможет. Не сможет. Ты что, сдурел? Ничего ее не ждет. Она же убила своих детей — держала их до тех пор, пока они не перестали сопротивляться. Зарезала мужа и лежала рядом с ним, пока он истекал кровью. Ни один врач в мире этого не исправит. Ты видел, в каком она состоянии. Ее уже нет. Прояви милосердие, отпусти ее.