Я помню каждую, я их коллекционирую — колоду ярко разукрашенных карточек, которые нужно хранить в бархате и просматривать по ночам, если день выдался слишком долгим и тебе не спится. Я помню, было ли там тепло или холодно, помню, как свет впитывался в облупившуюся желтую краску и заставлял вспыхнуть синюю кружку, помню, проникал ли мой голос во все уголки под потолком или же его глушили тяжелые занавески и фарфоровые украшения. Я помню текстуру деревянных стульев, колыхание паутинки, мягкое постукивание капель по раковине, податливый ковер под подошвами ботинок. «В доме Отца Моего обителей много»: если я когда-нибудь обзаведусь обителью, она будет состоять из этих комнат.
Я всегда любил простоту. «У тебя все черное и белое», — сказал Ричи, словно обвиняя меня, однако в действительности почти каждое дело об убийстве либо простое, либо может стать простым. Это необходимо, да — но это и поразительно: если и есть на свете чудеса, то вот вам одно из них. В этих комнатах огромный шипящий клубок теней всего мира сгорает дотла, все его коварные оттенки серого натачиваются до чистоты ножевого лезвия. Две режущие кромки: причина и следствие, добро и зло. Мне эти комнаты кажутся прекрасными. Я вхожу в них как к себе домой, как боксер — на ринг; там я собран и чувствую себя энергичным и непобедимым.
Больничная палата Дженни Спейн — единственная комната, которой я боялся: либо потому, что тьма в ней была острее любого предмета, к которому я когда-либо прикасался, либо потому, что внутренний голос подсказывал мне, что она совсем не заточена, что тени в ней до сих пор пересекаются и плодятся, и на этот раз их не остановить.
Они обе были там — Дженни и Фиона. Когда я открыл дверь, они повернули головы в мою сторону, но разговора я не прервал — они просто молчали. Фиона сидела у кровати на крошечном пластиковом кресле, сжимая ладонь Дженни, лежащую на ветхом одеяле. Они уставились на меня; худые лица, в которых боль навсегда прорезала морщины, пустые голубые глаза. Кто-то сумел вымыть Дженни голову — без выпрямителей ее волосы стали мягкими и пушистыми словно у девочки. Вода смыла искусственный загар, сделав Дженни даже более бледной, чем Фиона. Я впервые заметил, что они похожи.
— Извините за беспокойство, — сказал я. — Мисс Рафферти, мне нужно поговорить с миссис Спейн.
Фиона еще крепче сжала руку Дженни.
— Я останусь.
Она все знала.
— Боюсь, что это невозможно, — сказал я.
— Тогда она не будет с вами разговаривать. И в любом случае она не в состоянии. Я не позволю вам ее запугивать.
— Я и не собираюсь никого запугивать. Если миссис Спейн хочет, чтобы при нашем разговоре присутствовал адвокат, пусть попросит об этом, однако посторонних в комнате быть не должно. Уверен, вы все понимаете.
Дженни мягко положила руку Фионы на подлокотник кресла.
— Все нормально, — сказала она. — У меня все в порядке.
— Нет,
— Да нет же, честно. — Врачи уменьшили дозу болеутоляющих: Дженни по-прежнему двигалась так, словно она под водой, а лицо выглядело неестественно спокойным, почти обмякшим, как будто у нее были перерезаны какие-то важные мышцы, однако ее глаза уже фокусировались на объектах и говорила она отчетливо, хоть и медленно. Она уже была в состоянии давать показания — если бы до этого дошло. — Ну же, Фиона. Выйди ненадолго.
Я держал дверь открытой, пока Фиона неохотно вставала с кресла и надевала пальто.
— Да, возвращайтесь, — сказал я ей. — С вами мне тоже нужно побеседовать. Это важно.
Фиона не ответила; ее взгляд по-прежнему был устремлен на Дженни. Когда Дженни кивнула, Фиона протиснулась мимо меня в дверь и зашагала по коридору. Убедившись в том, что она действительно ушла, я закрыл дверь.
Поставив чемоданчик у кровати, я повесил пальто на ручку двери и придвинул кресло так, что мои колени уткнулись в ее одеяло. Дженни следила за мной устало и не проявляя интереса, словно я очередной врач, снующий туда-сюда с приборами, которые гудят, мигают и причиняют боль. Толстую повязку на щеке сменила узкая аккуратная полоска; на Дженни надели что-то синее и мягкое — майку или пижамную куртку с длинными рукавами. Через один из них была продета тонкая резиновая трубка капельницы. За окном высокое дерево кружило карусели из блестящих листьев на фоне голубого неба.
— Миссис Спейн, нам надо поговорить.
Она следила за мной, откинувшись на подушку, терпеливо ждала, когда я закончу и уйду, оставлю ее гипнотизировать себя движущимися листьями. Она хотела раствориться в них — искорка света, дуновение ветерка, и больше ее нет.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я.
— Лучше. Спасибо.
Она и выглядела лучше. От больничного воздуха ее губы пересохли, однако голос смягчился, стал высоким и нежным словно у девочки, а глаза уже не были красными — она больше не плакала. Если бы она выла, обезумев от горя, я бы не так за нее боялся.
— Это приятно слышать. Когда врачи собираются отпустить вас домой?
— Они сказали — может, послезавтра или днем позже.
