— Я пытаюсь сказать что-то важное, но тебе насрать; я хочу с тобой поговорить, не игнорируй меня, кто бы там ни был, слушай, слушай, слушай…
В начале четвертого она заснула прямо на середине фразы — свернувшись в тугой комок на диване и засунув голову между подушками. На руку она намотала мою майку и стала ее посасывать.
Я принес одеяло и накрыл Дину, затем притушил свет, налил себе холодного кофе и сел за обеденный стол раскладывать пасьянс на телефоне. Далеко внизу грузовик ритмично бибикал, сдавая назад; этажом ниже хлопнула дверь. Дина шептала во сне. Прошел дождь, негромко шурша и стуча в окна, затем все стихло.
Когда наша мать покончила с собой, мне было пятнадцать, Джери — шестнадцать, а Дине — почти шесть. Сколько я себя помню, отчасти я ждал, когда же это случится, и с хитроумием человека, который мечтает лишь об одном, она выбрала день, когда мы этого не ждали. Весь год мы — отец, Джери и я — заботились о ней круглые сутки: словно тайные агенты, мы следили, не появятся ли первые признаки, и уговаривали ее поесть, когда она не желала вставать с постели. Мы прятали болеутоляющее в те дни, когда она бродила по дому словно порыв холодного ветра, мы держали ее за руку, когда она плакала ночи напролет. Весело и ловко, будто мошенники, мы лгали соседям, родственникам — всем, кто спрашивал про нее. Но на две недели в году все мы обретали свободу. Что-то в Брокен-Харборе — воздух, перемена обстановки, решимость не портить нам каникулы — превращало маму в смеющуюся девушку, которая робко и удивленно подставляет ладони солнцу, словно не веря тому, какая нежная у нее кожа. Она бегала с нами наперегонки по песку и целовала отца в шею, натирая кремом от загара. В течение двух недель мы не пересчитывали ножи и не вскакивали по ночам от малейшего шума, потому что она была счастлива.
В то лето, когда мне исполнилось пятнадцать, она казалась счастливее, чем когда бы то ни было. Почему — я понял сильно позднее. В воду она зашла в самый последний вечер наших каникул.
До той ночи Дина была искоркой — озорной, упрямой девчонкой, всегда готовой пронзительно захихикать, причем так, что вы начинали смеяться вместе с ней. Позднее врачи предупреждали нас, чтобы мы следили за «эмоциональными последствиями». Сейчас ее — а скорее всего и нас тоже — сразу бы отправили к психотерапевту, но на дворе стояли восьмидесятые, и наша страна по-прежнему считала, что психотерапия — развлечение для богатеньких, которым на самом деле нужен хороший пинок под зад. Мы следили, и это у нас отлично получалось: поначалу мы круглые сутки по очереди сидели у постели Дины, пока она дергалась и бормотала во сне. Однако она, казалось, чувствовала себя не хуже, чем мы с Джери, и куда лучше, чем наш отец. Она сосала большой палец, много плакала, но постепенно вернулась в норму — по крайней мере насколько мы могли понять. Однажды утром она засунула мне под одеяло мокрую тряпку; я проснулся, а она бросилась наутек, визжа от восторга. В тот день Джери поставила свечку Деве Марии в благодарность за исцеление Дины.
Я тоже поставил свечку, до последнего надеялся на лучшее — и убеждал себя, что верю в него. Однако я знал, что такая ночь не проходит бесследно, и оказался прав. Эта ночь нашла в Дине самое уязвимое место, забралась в него, свернулась в комочек и стала ждать — ждала много лет, — а разжирев, проснулась и прогрызла себе путь на поверхность.
Если у Дины начинался приступ, мы никогда не оставляли ее одну. Время от времени ей каким-то образом удавалось заблудиться по дороге ко мне или к Джери; она приходила к нам в синяках, а однажды — с клоком выдранных с корнем волос. Каждый раз мы с Джери пытались выяснить у нее, что произошло, но на удачу особо не рассчитывали.
Я почти решил позвонить на работу и сказаться больным. Телефон уже лежал у меня в руке, и я был готов набрать номер отдела и сообщить, что подхватил мерзкий кишечный грипп от племянницы и теперь не могу отойти от унитаза. Знаю, все бы подумали, что меня остановила мысль о немедленном крахе карьеры, но на самом деле от этого звонка меня удержала возникшая перед глазами картинка: Пэт и Дженни Спейн сражаются не на жизнь, а на смерть, в одиночку, решив, что мы их бросили. Я не смог бы жить, если бы в итоге это оказалось правдой.
Когда до четырех оставалось минуты две, я вошел в спальню, перевел мобильник в тихий режим и стал смотреть на экран — до тех пор пока на нем не высветилось имя Ричи. Снова ничего. Судя по голосу, он уже засыпал.
— Если до пяти ничего не произойдет, можешь сворачиваться, — сказал я. — Передай как-бишь-ее-там и остальным «летунам», пусть вздремнут немного, а в полдень возвращаются. Ты ведь еще пару часов протянешь, да?
— Без проблем. Кофеиновые таблетки остались. — Возникла пауза, он определенно подбирал нужные слова. — Я… увижу вас в больнице, да? Или…
— Да, сынок, увидишь. Ровно в шесть. Скажи как-бишь-его-там, чтобы подбросил тебя до дома. И не забудь позавтракать — когда приступим к делу, времени на чай с гренками не будет. До скорого.
