Кадзу в соседнем кресле принимает из рук стюардессы чашку эспрессо, и Мэй почему-то кажется, что это абсолютно его — такой крепкий, горький кофе, моментом превращающий размеренное сердцебиение в барабанную дробь. Мэй украдкой кидает взгляд на парня, сидящего через проход. Тот, активно жестикулируя, что-то негромко втолковывает своему другу. Ладони Мэй и Кадзу соприкасаются на общем подлокотнике, и он смотрит на нее, отчего внутри Мэй рождается такое странное будоражащее ощущение. Хочется почувствовать его. Оказаться не бизнес-классе, а в экономе, где места меньше, колени сталкиваются, а чужое дыхание на щеке становится таким привычным. Кадзу слегка дергает уголком губ в короткой улыбке и выпивает одним махом горяченный кофе. Внизу живота вдруг становится щекотно — есть что-то в этом дергании кадыка, в крупных мужских ладонях, аккуратно держащих пальцами крохотную ручку мизерной чашечки.
__________________
Мэй хочет вдохнуть и не может. Она просыпается, будто выныривает из потока сна, создавая волну на поверхности и захлебываясь хлынувшей в нос водой. В горле застревает испуганный возглас. В номере так темно, что она не сразу может различить хоть что-то. Лицо Кадзу совсем близко, он зажимает ей рот одной рукой, второй прижимая палец к своим губам, призывая молчать. Когда она кивает, он отнимает ладонь и указывает глазами под кровать. Мэй, едва дыша, сползает с постели под его взглядом. Всего секунда, чтобы разглядеть его в тусклом свете луны. Он — наг по пояс. Быстро вздымающуюся грудь пересекают ремни с ножами. Оба плеча обхвачены кобурой. Она видит, как он бесшумно выскальзывает из ее комнаты. Единственное, что теперь выделяется в темноте для нее — дверь. За ней тихо и темно. Каждую секунду ей хочется выкатиться из-под кровати и подкрасться к ней, чтобы понять, что происходит. Зачем все это нужно, если все спокойно? Но внутренний голос подсказывает ей послушно лежать и молчать. Все, что Мэй слышит — собственное быстрое дыхание. Она старается дышать тише, но чем больше она об этом думает, тем очевиднее становится. И так по кругу. Чтобы успокоиться, она начинает считать. По ее прикидкам проходит уже минут пятнадцать-двадцать, когда дверь открывается и чьи-то ноги в ботинках быстро пересекают комнату. В груди трепыхается сердце, отдаваясь в ушах. Мэй зажмуривается, впиваясь пальцами в дно кровати.
— Все хорошо, тихая, — Кадзу заглядывает в ее убежище, и Мэй судорожно выталкивает воздух из легких. Она вопрошающе взирает на него, цепляясь за чернеющий взгляд в темноте, — так было нужно, сейчас сама все увидишь.
Мэй на негнущихся ногах идет к двери. Десять шагов кажутся такими долгими. Кадзу щелкает включателем, и она выглядывает из-за двери, сразу же хватается за стену, ища опору.
— Кто они? — только и может выдавить она, оглядывая бездыханные тела.
Кадзу присаживается на корточки возле одного и распахивает на нем куртку, игнорируя вспоротое горло и залитый кровью ворот. У Мэй это игнорировать не выходит. Она беспомощно смотрит на запрокинутую коротко стриженную голову, глаза, застывшие в распахнутом, обезумевшем от шока и боли взгляде. Кадзу шарит во внутреннем кармане, а потом, бегло пролистав страницы, кидает к ногам Мэй развернутый поддельный паспорт. Она опускает взгляд, прищуривается, чтобы разглядеть мелкий шрифт, и читает. Рикс Остер. Имя как будто для героя комиксов. Наверняка, вышел бы отличный супергерой среднего звена. Альтер-эго — красавчик-ловелас, возможно, бармен, который ночью протирает бокалы, клеит клиенток и наливает бухло, а днем чистит улицы города от злодеев. Кажется, в этом мире, в мире Мэй, Кадзу и душного банкогского номера, злодей — именно он. Следом приземляется следующий документ. Орвон Кейси. И этот туда же. Когда набирается целая стопка, замыкающаяся паспортом человека по имени Лабель Флавий, Кадзу наконец отвечает:
— Люди, которых прислали тебя убить, — он достает телефон, — надо вызвать клининг, — усмехается, и от этого у Мэй все холодеет.
Мэй тошнит, она упирается взглядом в синюю прядку в копне черных кудрей, слипшихся от крови, сползая по стене на пол. Дыхание сбивается, тело неконтролируемо дрожит, и она не замечает, как начинает бормотать:
— Боже… боже… боже…
— Мэй, — перед глазами возникает Кадзу, — Мэй, нам надо уходить, — с сочувствием произносит он, — сможешь сама собраться?
Она кивает и цепляется за протянутую руку. Ей плохо от одной мысли, что она может остаться здесь — в комнате, набитой трупами. Рука Кадзу именно такая, какой она ей представлялась — теплая, шершавая и такая… надежная, если рука вообще может быть надежной. Но почему-то от этого короткого прикосновения страх испаряется, как роса под утренним солнцем. Он спас ее жизнь. Защитил. Никогда прежде никто не убивал ради Мэй.
