Когда она видит среди встречающих отца, в носу начинает щипать. Очень хочется кинуться к нему через толпу людей, распихивая всех локтями, чтобы уткнуться носом в грудь и ощутить себя вновь маленькой девочкой. Ей так грустно и плохо, и папа всегда был тем, кто отводил от нее все беды. Мэй прекрасно понимает, что с ее теперешней проблемой он не в силах разобраться. Поэтому Мэй натягивает на лицо улыбку и ускоряет шаг. На мгновение она чувствует, как ладонь Кадзу сжимает ее пальцы. Коротко, порывисто, но так вкрадчиво. А потом отпускает. Мэй оборачивается, ныряя в объятия отца. Кадзу по-деловому жмет Кину руку и ловит ее взгляд. Одними губами шепчет, но Мэй слышит. И от этих слов становится так пусто, что она хватается за отцовский пиджак что есть силы, чтобы остаться на ногах. Он ее отпускает. Отпускает.
— Прощай, бесценная…
__________________
Этот сон преследует ее три года. Иногда появляется ощущение, что кошмар покинул ее, когда несколько недель она вместо бросающего в пот ужаса наблюдает глухую темноту. Тогда Мэй начинает потихоньку надеяться, вместе с тем настойчиво запрещая себе веру. Ведь так бывает всегда — черное на контрасте с белым всегда кажется еще темнее. Чтобы было побольнее, сначала нужно одарить небывалым счастьем. Мэй не знает, кто во Вселенной отвечает за подобное – Бог, дьявол или какие-то другие материи типа инь и ян. Да это и не важно, в сущности говоря. Ее персональный ад навсегда запечатлелся в номере банкогского отеля, в котором плотная, как деготь, ночь затыкает ей рот липкой ладонью. И все, что ей остается, беспомощно озираться в комнате, полной мертвецов. В комнате без дверей.
Поэтому, когда она снова резко садится на кровати, словно марионетка, дернутая за нитку кукловодом, она не знает, сон это или явь. В этом может помочь разобраться только фигура, сидящая на краю, аккуратно отодвинув одеяло, и оглушающе пахнущая сандалом с ладаном. Мэй давится вопросом, поглощая темноту глазами. Как же она скучала. Господи.
— Я завершил все дела. Я со всеми расквитался. Расплатился со всеми, кому был должен. Остался только тебе, — Кадзу замолкает, переводя взгляд на дверь, — и ей.
— Я тебя не звала, — только и может вышептать она, молясь, чтобы дочь не проснулась. Или, на самом деле, чтобы проснулась. Мэй очень устала быть одной. И не быть счастливой.
— Знаю, — он грустно улыбается, запускает ладонь под куртку и несколько секунд вертит в руках нож. Потом берет его за лезвие и протягивает Мэй рукояткой вперед, — ты можешь сказать, что я напал на тебя и ты защищалась.
Вдох застревает в горле колючим, как репейник, комком. Мэй не может поднять руку, чтобы взять оружие. Никогда не сможет. Не для того, чтобы направить в него.
— Я задержался, но я вернулся навсегда, — Кадзу опускает взгляд в белые простыни, — Прости меня.
Он хочет еще что-то сказать, но за его спиной открывается дверь. Теперь очередь Кадзу терять способность говорить. На пороге стоит его дочь. Трет сонные глаза кулачком, сжимая в другой руке ухо зайца, волочащегося за ней.
— Мама…
— Все хорошо, солнышко, — Мэй хлопает рядом с собой, и девочка, прошлепав по полу голыми пятками, карабкается на кровать, тянет мать за руку, чтобы та легла рядом, и Мэй любовно обнимает ее, гладит волосы, поправляет ворот ночной рубашки.
— Как ты прошел мимо охраны? — тихо шепчет она, когда ребенок начинает посапывать.
— Тебя охраняют дилетанты, — Мэй слышит усмешку, и улыбается в затылок Сайери, пока ее к себе не разворачивает Кадзу, мягко обхватив пальцами за подбородок. Он очень близко, и Мэй кажется, что грохот ее сердца может перебудить весь дом. Его взгляд, полный безоговорочного обожания, скачет по лицу, и Мэй, наконец, расслабляется. — Найми меня. Остальных можешь уволить.
Мэй послушно кивает и погружается в сон. Теперь она точно знает, что кошмар не вернется.
