— В университете не учат думать. Там учат только подчиняться и сдавать тесты. Я бы хотел вообще его пропустить, но мой отец неравнодушен к высшему образованию. Он сам не учился в колледже, поэтому позаботился о том, чтобы его трое сыновей учились. Кстати, именно в Оксфорде я познакомился с Акселем. Сначала я его ненавидел. Думал, что он снобистский качок. Стрельба из лука, бокс, крикет, фехтование — он занимался всем этим. Оказалось, что он так усердно занимался легкой атлетикой только для того, чтобы досадить своему отцу, члену британского пэрства, который хотел, чтобы у сына была юридическая практика, как у него. Как только я узнал об этом, мы стали лучшими друзьями.
Коул усмехается.
— Ничто так не сближает людей, как совместные семейные разборки. В общем, после Оксфорда Киёко переехала в Ванкувер, а я вернулся в Лос-Анджелес. Аксель решил, что Англия ему надоела, подал документы на гражданство США и переехал в Вирджинию, чтобы поступить в Академию ФБР.
Коул делает паузу. Он снова выдыхает. Затем говорит: — Мы с Киёко на какое-то время потеряли связь. Пока не убили ее дочь.
Мое сердцебиение учащается. Я шепчу: — О нет.
— Да. Это очень плохо. Но еще хуже то, что убийцей был родной отец девочки.
— О Боже. Как ужасно. Что случилось?
Его голос понижается, но в нем появляется ненависть.
— Киёко была изнасилована. Забеременела. Но она хотела стать матерью и знала, что ребенок не виноват в обстоятельствах. Поэтому решила родить его и никогда не говорить ему о том, как он был зачат. Прошло два года, и насильник Киёко вышел из тюрьмы.
Я ахнула.
— Два года? И это все?
— Это больше, чем получают большинство насильников. В Канаде нет минимального срока за преступления, связанные с сексуальным насилием. И вот этот больной каким-то образом узнал, что Киёко родила его ребенка. И решил, что этот ребенок принадлежит ему. Он выследил домашний адрес Киёко.
Коул долго молчит. Я не решаюсь заговорить. Чувствую, как ему тяжело.
Наконец он говорит грубым голосом: — Он снова напал на нее. Изнасиловал ее и избил почти до смерти. Потом он забрал дочь. — Коул делает прерывистый вдох. — Я не буду рассказывать тебе, что он с ней сделал, но ее маленькое тело нашли завернутым в полиэтиленовый пакет и засунутым в мусорный бак в мужском туалете в Стэнли-парке.
Я в таком ужасе, что не могу дышать. Лежу неподвижно с колотящимся сердцем и открытым ртом, в глазах стоят слезы.
Под моей ладонью сердце Коула бьется так же сильно, как и мое.
— Когда я узнал, что случилось, я прилетел к ней. То, в каком она была состоянии... никто не должен пройти через то, через что прошла Киёко. Она так и не оправилась. Физически она выздоровела, но душевно ей было сложнее. Мы стали очень близки. Я переехал туда и оставался с ней, пока она снова не смогла функционировать. За это время я влюбился в нее. И решил, что человек, который причинил ей боль и забрал у нее ребенка, больше никогда не сможет причинить боль никому.
Я прямо плачу. Не могу остановиться. Слезы текут по моим щекам. Я не пытаюсь их вытереть, потому что знаю, что их будет еще больше.
— Я нашел его. И убил. Я позаботился о том, чтобы это заняло много времени. А когда все закончилось, и я рассказал об этом Киёко, она не сказала ни слова. Она просто поцеловала мои ушибленные руки и обняла меня. Мы больше никогда не говорили об этом. Но в ту ночь я поклялся, что сделаю все возможное, чтобы ни одна женщина не прошла через то, через что прошла она. Я поклялся, что использую свои деньги и власть во имя чего-то большего, чем мои собственные эгоистичные потребности. Я буду использовать их, чтобы помочь беспомощным. Таким женщинам, как Киёко и ее дочь, которых не смогла спасти система.
Я всхлипываю и разражаюсь новыми слезами.
Коул крепко обнимает меня и молча держит, пока я плачу у него на плече.
Через некоторое время, когда я уже успокоилась, он кончиками пальцев вытирает мои слезы и нежно целует меня.
— Мне очень жаль.
— Не надо! Мне жаль
Когда он снова заговаривает, его голос звучит устало.
— То, как мы начали, то, что я сделал... это не было основой для хороших отношений. Я не был ее рыцарем в сияющих доспехах. Я был постоянным напоминанием о том, что она потеряла. Я вернулся в Лос-Анджелес, чтобы работать в фирме, но мы виделись так часто, как только могли. Выходные, праздники, что угодно. Но время от времени я замечал, что Киёко смотрит на меня так, будто ей противен мой вид. Как будто ее тошнит от меня. Она отрицала это, но я знал, что она видит, когда смотрит на мое лицо. Я был связующим звеном с уродством в ее прошлом. Я не приносил ей пользы, а только причинял ей еще большую боль. Поэтому покончил с этим.
Я вспоминаю, как он сидел один в той кабинке в тот вечер, когда мы встретились в баре отеля в Беверли-Хиллз. Я вспоминаю его мрачное выражение лица, атмосферу страдания и ненавижу себя за то, что была так беспечна, когда садилась за стол.
«Ты похож на самое большое сожаление многих женщин», — сказала я ему.
Как он мог простить меня?
