Ясмуд был взрослым мужчиной, успевшим забыть, какими болезненными бывают детские переживания. Кроме того, он слишком тяжело переносил разлуку с Ольгой, чтобы чувствовать чужую боль.
Он понимал, что его любовь никогда не получит ответа. Ольга не приблизит его к себе, чтобы не бросить тень на свое княжеское достоинство. Кроме того, она заявила, что ждет сватов от Мала. Возможно, она успела встретиться с послом древлян. Этот брак будет невыносим для нее, как для женщины, но крайне выгоден для правительницы Руси. Вражда между древлянами и русами закончится. Кто такой Ясмуд, чтобы желать иного? Что значат его чувства в сравнении с судьбами целых народов?
Поглощенный своими невеселыми размышлениями, он не заметил, как задремал. Монотонный перестук копыт, пофыркивание коней и скрип полозьев слились в одну бесконечную мелодию. Ясмуду снилось что-то смутное, неясное, тягостное. И вдруг в этой сонной мути вспыхнул яркий свет и громкий голос произнес:
– Проснись! Проснись, Ясмуд.
Он открыл глаза, бодрый и свежий, как будто и не клевал только что носом. Оказалось, что его разбудил десятник, – склонившись из седла, он заглядывал под полог.
– На дороге человек лежит, – доложил он.
– Замерз? – спросил Ясмуд.
– Шут его знает.
– Так поглядите.
– А вдруг засада? – сказал десятник. – Лихие люди на выдумку хитры. Бросят на дорогу человека или дерево, а сами ждут, пока обоз станет.
– Давай вдвоем поглядим, – предложил Ясмуд, выбираясь на дорогу.
– Что там? – спросил Святослав, сонно моргая.
– Ничего страшного, княжич. Сейчас поглядим.
День клонился к вечеру. Небо розовело над синими елями, укрытыми голубым снегом. Ясмуд, держась за меч под плащом, зашагал к неподвижной фигуре. Десятник следовал чуть позади, зорко вглядываясь в сугробы на обочинах.
– Снег по бокам не истоптан, – отметил он негромко. – Но ты все равно будь начеку, Ясмуд. Крикну падать – падай. Мои ратники луки наготове держат.
Опасения оказались напрасны. Это действительно был одинокий путник, свалившийся от голода или холода. Одежда на нем – явно не для таких морозов: рваная накидка поверх зипуна, собачий треух да стоптанные войлочные чуни. Лет ему было тридцать с небольшим, лицо цветом почти сравнялось со снегом, на котором он пролежал неизвестно как долго. Рядом валялась дорожная сума.
– Можно ехать, – сказал десятник с облегчением.
– Да ты что? – возмутился Ясмуд. – А его замерзать бросим?
– Таких сейчас полно на дорогах. Станем всех подбирать?
– Всех не всех, а этого прихватим. Место есть.
– Окстись, Ясмуд. Он в тепле так развоняется, что только держись. Княжичу это не понравится.
– Я с ним на последних санях поеду. Бери сумку.
Не слушая возражений десятника, Ясмуд просунул руки под окоченевшее тело и поднял. Ноша оказалась не тяжелой. Видать, путник давно уже маковой росинки во рту не держал.
Он очнулся, когда Ясмуд, зачерпнувший рукавицей снега, растер ему лицо и голые фиолетовые руки.
– Оклемался? – спросил Ясмуд. – Кто ты?
– Божий человек, – ответил спасенный.
Голос его был слаб и невнятен, как у пьяного: замороженные губы плохо слушались.
– Зовут тебя как? – спросил Ясмуд, роясь в корзине с остатками дневной трапезы.
– Теперь Павлом, – был тихий ответ.
Человек, с трудом двигая негнущимися пальцами, стал выдирать сосульки из бороды и усов. Лицо его постепенно наливалось краской.
– Что значит: теперь? – удивился Ясмуд. – Человек один раз рождается и одно имя получает.
– А я вот второй раз родился, – ответил Павел.
– Это ты про свое спасение?
– Верно говоришь. Про спасение. Уверовал я. Значит, спасен буду.
– Уверовал? В кого?
– В Бога.
– А раньше что же? – опять удивился Ясмуд.
Он все больше убеждался, что имеет дело со странным человеком. Может, этот Павел умом тронутый? Нет, непохоже. Говорит рассудительно, смотрит ясно.
– Раньше я не в тех богов верил, – сказал Павел. – Он один. До него самого не докричаться было, так он сына своего на Землю отправил.
– Чего-чего?
Ясмуд так и замер с куском ковриги в руке.
– Сына Божьего Христом звали, – ответил Павел, глядя на ковригу.
– Держи, – спохватился Ясмуд. – Ты ведь есть, верно, хочешь. Вот яйца вареные, вот пирожки с капустой. А в жбане медовуха осталась. Хочешь?
– Хочу. Благодарю тебя, добрый человек.
Сидящий напротив Павел произнес это с таким спокойным достоинством, что Ясмуд внимательнее присмотрелся к нему. Под пологом было уже довольно темно, но лицо еще проглядывало – худое, умное, не красивое, но приятное глазу. И ничем дурным от странника не веяло.
– Принюхиваешься? – спросил Павел, стараясь жевать опрятно и степенно, хотя это давалось ему с трудом. – Я чистый. Намедни в проруби купался.
– А? – Ясмуд едва не поперхнулся медовухой.
– В проруби, – повторил Павел, принимая протянутый жбан. – Крещение было. Христианам положено купаться.
– В проруби?
– В проруби.
– И не замерз?
– Нет, – сказал Павел, облизывая усы, смоченные медовухой. – Меня вера согревала.
– В Христа твоего? – догадался Ясмуд.
– В Христа. Только он не мой. Он всех готов принять, защитить и обогреть любовью своей.
