– Не мною это придумано, – признался Ясмуд. – Просто мною передано.
– Неважно, – отмахнулась Ольга. – А что, может, в советники ко мне пойдешь?
– Назови как хочешь, а только рядом держи. Больше мне ничего не надо.
Наступившая тишина была звонкой и хрупкой. Чтобы не позволить ей разбиться, Ольга негромко молвила:
– Иди, Ясмуд. Ты сказал, я услышала. Теперь думать надо.
Он поклонился и пошел к выходу. Она смотрела ему в спину до тех пор, пока двери за ним не затворились.
Зима накрыла Киев раньше обычного и с первого же дня принялась злобствовать, задувать стужу во все щели, крутить снежные вихри, леденить ступени и тропы к прорубям. Еще ноябрь шел, а сугробы уже по пояс намело. У кого хлев поплоше, тем пришлось скотину в дома переводить, а печи топились с рассвета до темна, так что угорелых, почитай, каждый день выносили. Еще многие замерзли насмерть, валежник из леса таская, а кого и волки задрали. Зима, она шутить не любит.
Зато кияне зажиточные и просто запасливые холодам радовались. По снегу и льду походы не совершали ни свои, ни чужие, так что настало время медовуху пить, калачи жевать, любовным утехам предаваться да калеными орехами на печи баловаться. Настала мирная пора, когда можно было не вглядываться вдаль, опасаясь набегов хазар и печенегов. Детвора скатывалась на салазках по днепровским кручам, бабы пряли, мужики лясы точили.
В народном сознании зимняя тишь да гладь совпали с началом правления княгини Ольги. И пошла молва гулять по Руси о мудрости ее особой и о страхе, который сумела она на врагов нагнать. Глядите-ка, стены городские прочно стоят, столы от яств ломятся, между торговых рядов не протолкнуться. Жрецы петухов и ягнят режут, людской кровушки не требуя. Злые хвори не валят людей вповалку.
Все она, Ольга наша. Смуту в корне подавила, с соседями договорилась, оброки не подняла, войско зазря на чужбину не гоняет. Слава княгине!
Однако сама она хорошо понимала, что если что-то пойдет наперекосяк, то ее первой во всех бедах обвинят. Не имела она права ошибаться. При ней по-прежнему оставался единственный сын и толпа родичей, понаехавших из Псковщины на дармовые киевские хлеба. А окружали ее все те же бояре и воеводы, которые наверняка вынашивали в своих головах черные замыслы.
Но, может быть, Ольга, обжегшись однажды, теперь видела опасность там, где ее не было? Может быть, пристыженные воеводы взялись за ум и думать забыли о том, чтобы прибрать власть к своим рукам?
Скажи кто-нибудь об этом Свенхильду, он бы только усмехнулся снисходительно, а еще лучше – сохранил бы каменное выражение лица, скрывая истинные мысли. Испробовавший сладостный вкус власти никогда и ни на что его не променяет. Свенхильд, как и прочие военачальники, больше привык повелевать, нежели подчиняться. И одной дружины ему было мало.
Ядро ее составляли две сотни отчаянных рубак из варяжских земель, преданных Свенхильду, как только могут быть преданы изгои, лишившиеся роду и племени. Посаженные зимовать в Киеве и вокруг него, они, как обычно, заскучали, принялись пошаливать: там купчишку потрясут, там бабенку по кругу пустят. При правлении Игоря такое, конечно же, тоже случалось, ведь военные – люди особого склада, к ним с пониманием относиться следует.
А Ольга не захотела. Вызвала Свенхильда из самого Белгорода, где он с соратниками охотился, пересказала жалобы на бесчинства дружинников, потребовала призвать их к ответу.
– Не время, – возразил он. – Парни засиделись, им хоть иногда немного размяться надобно. Давай потерпим до весны. Там пойдем на вятичей или волынян, дурь сразу из голов выветрится.
– Головы эти на колья будут насажены, если такое еще раз повторится, – холодно предупредила Ольга. – Или сам порядок наведи, или я за дело возьмусь. Но потом не жалуйся.
Первым побуждением Свенхильда было ответить княгине дерзко. Но он тут же вспомнил, что под началом у нее не он один, а также Ярополк, Бердан и Мстислав, которым дано позволение дружины свои увеличивать. Разве ж кто-нибудь из них откажет себе в удовольствии унизить Свенхильда и самому за его счет возвыситься?
– Твоя воля для меня закон, – сказал Свенхильд и, не удержавшись, добавил: – Ты изменилась, княгиня.
– Я быстро учусь, – парировала она. – На вече больше не уповай. Народ меня любит, своей заступницей считает.
– Изменилась, – повторил он. – И кто же тебя учит? Ясмуд?
– Не твое дело, воевода, – холодно отрезала Ольга. – Ищи тех, кто учинял разбой, и накажи примерно, чтобы повторять не пришлось. Ступай. Пока дело не сделаешь, не появляйся.
Свенхильд покинул залу с такой поспешностью, что, казалось, он не идет, а летит на крыльях своего плаща. Никогда в жизни он не испытывал такого унижения, какое проявила к нему княгиня, указав на дверь. Ни от кого бы он не стерпел подобного, но…
