Женщин у нас на базе не было, стряпал на кухне и то мужик. Прожил я там зиму. Наступило тепло, зазеленело все, и такой беспокоящий дух от тайги пошел, что оставаться без дела, одному, невмоготу стало. Выпадет свободный час — не знаешь, куда себя деть — бродишь, мечешься, будто что потерял, будто ищешь что. Вот так-то и занесло меня в ту деревню…
Тепло было, солнце. Я шел берегом. Река широченная — силища! — катит навстречу. Птицы кричат, смолой, хвоей пахнет. Одиноко, тоскливо. Хотел уж вернуться, наметил веху впереди, дойду до поворота, думаю, гляну, что там, дальше, и — назад. Приметил вдруг синее что-то вдали — дымок; и так потянуло на дымок этот, к людям, что поначалу бегом припустился.
Дома там ставят не такие, как здесь — под Москвой или под Калугой. Бревна в обхват, срубы высокие, оконца вверху маленькие, к сеням подняться — лестница ступеней двадцать. Не дома — крепости, В таком-то вот доме и повстречал я Клавдию…
Доводилось видеть, весну на картинках малюют? Точно такой и предстала мне Клавдия. Вижу: совсем молоденькая, а ростом по мне — статная, грудь высокая.
— Попить бы, — говорю, — водички.
Сам примечаю: голос у меня робкий, дрожит. А тут и она стушевалась вроде: поднесла ковш с водой — румянец во всю щеку так и полыхает… Поворотилась спиной — коса толщиной в руку…
«Рожает же земля диво такое!..» — думаю…
Теперь-то и говорить об этом неловко, а только кто ты мне? Попутчик. Ночью подсел в вагон, ночью сойдешь — только и виделись… Такой она мне тогда предстала. Воды подала — и шасть в горницу, и нет ее. Делай, что хочешь, думай, что думается. Может, в горнице там муж у нее? Обнял, ласкает… Постоял, постоял я, положил ковш на лавку и ушел.
Дом над самой крутизной выстроен был — будто с разгона к обрыву бежал да замер; и когда скатывался я вниз — обернулся. Почудилось лицо и льняные волосы в окошке. Ну, и задурил я с того дня. Хоть раз а неделю, а в деревеньку сбегаю. Разузнал: живут там семьями, Клавдия одна в девках, без родителей. В глуши, думаю, чудо такое без ласки на корню сохнет… Приворожу, думаю, увезу в город, разодену!..
Шоферы на базе поначалу подтрунивали надо мной, а потом кто-то из них возьми да и скажи: преемником, мол, Петра приехал, Петро, мол, больше года за ней таскался… Не по себе мне стало…
Петро моим лучшим приятелем был. Да что приятелем! Другом. Он-то и сманил меня под Архангельск. Приезжай, мол, себя опробовать. Работа, мол, здесь настоящая, мужская. Да и деньги хорошие платят… Приехал я, а его уж и нет. В болото Петро с машиной кувырнулся. Кабину открыть не успел — затянуло…
Мы ведь не коротьё какое-нибудь возили, а хлыст — бревна длиннющие — сосна, ель, пихта. Ведешь лесовоз, машина качается, а вокруг топь — ни шагу ступить в сторону… Зыбит, зыбит, гнус тучами вьется… Раздумаешься, забудешь про гнус, про лежневку, про болото; колыхнет машину, груз накренится — замрешь, за руль уцепишься, зависнешь вроде, — пот прошибет… Потом потихоньку дальше тронешься. Чуть отляжет, ну и саданешь — и в господа, и в бога, и в душу… Полегчает вроде.
Частенько вот так господа мы задевали там, а тут по-другому я о нем вспоминать стал.
Присох, мерекаю, Петро к Клавдии, думки и затянули его в болото. Мне бы из-за нее не кувырнуться. Охолаживаю так-то себя, а Клавдия встанет перед глазами во весь рост, поворотится… «Эх! — думаю. — Да за такую не только в болото кувырнуться, душу заложить не жалко! Только бы откликнулась, полюбила! Исцелую! Всю жизнь на руках носить буду!..»
Но не тут-то было. До поцелуев не доходило. Бежишь к ней со всей ласковостью — возьми, мол, делай ее мной, что хочешь. Смеется. А чуть за руку тронешь — вызверится. Глазищи зеленые сузит, холодом так и окатит. «Э-э! — думаю. — Не весна в тебе — зима. Растопить твой лед — дело нелегкое. Но, — думаю, — растоплю! А растоплю — такой жар в тебе откроется, что жара такого и не придумаешь!..»
Про Петра вспоминал еще. Чаще и чаще. Сомнения взяли. Его, думаю, любит, забыть не может. Скучно мне стало. А в рейсах всего тягостней было, два раза чуть не кувырнулся. Ну, не пойдет так дальше, думаю. Спрошу-ка я ее напрямик. Про Петра спрошу. Если что, отступлюсь. Подам на расчет и уеду, чтобы враз покончить со всем этим.
Спросил.
Прикрыла глазищи — ресницы длиннющие… Глядит через минуту. Ясно так глядит, спокойненько. И отвечает спокойно:
— Надо еще помнить… — Опять сощурилась и добавила. Уже другим голосом: — Всех бы вас туда, мужиков! Следом!
И с такой злобой она в ту минуту на меня глянула, что у меня и язык к нёбу присох.
Допытываться я не стал в тот раз. Ушел. К прежним думкам другие подбавились. Кто же это, думаю, допек ее, кто ж это в душу наплевал, что мужиков она ненавидит так люто? И когда успел? Ей в ту пору, когда мы встретились, и было-то всего семнадцать. Да и кто мог бросить такую?
Наведывался я к Клавдии не часто, хотя и тянуло к ней. Чего, думаю, зря тешить себя надеждами всякими, к чему?..
