— Посоветовались мы… — Складки возле глаз Белогруда расправились, и глаза — маленькие, светлые — холодно блеснули, скользнули по лицам собравшихся в кабинете людей. — Тебя оставить решили, Иван Матвеевич.
Ах, вон что! Ну, конечно… Ченцов колючий. Ченцов несговорчивый…
— Вот так, — мягко сказал Белогруд.
Все глядели на Ивана. За длинным столом собралось все начальство: секретарь парткома — с хитрой веселостью в глазах, будто радовался за Ченцова; председатель постройкома — сонный, безразличный; главный инженер — один глаз прикрыт, другой блестит зло; начальник отдела кадров — ну, вредная морда! — и как Ченцов не заметил раньше?
«Сговорились», — подумал он и в упор уставился на Белогруда. Будто через увеличительное стекло, разглядел все сразу: белый, нежный, словно у младенца, пушок на голове, невыбритую щетину в складках тяжелого подбородка, глубокие черные поры на массивном носу. Сказал тихо:
— Ну, дудки!
— Что дудки? — Белогруд откинул на спинку стула тяжелый торс. Повысил голос: — Что дудки?!
— Со мной этот номер не пройдет, — сказал Ченцов.
— Ба-а! Ты никак плохо выспался? — Белогруд задрал на середину лба густые темные брови. — Ба-а!
— Я вам не пешка, — сказал Ченцов. — Куда захотели, туда и поставили — не выйдет.
Белогруд захохотал так, что на графине стакан звякнул.
— Слыхали, а?! Слыхали?!
Все заулыбались, начальник отдела кадров открыл редкие, ехидные зубы, и Ченцов взорвался:
— Меня спросили — останусь?! Решили… Я сам решаю. Сам!
Белогруд оторвался от спинки стула, наполз, наехал на стол всей тушей.
— А что спрашивать? От бараков отделаешься, от палаток, от огрехов!.. — Ченцов узнал свои слова, которые говорил не раз, которые в субботу еще, обозлясь, говорил Пискунову, а глаза Белогруда недобро сузились, совсем спрятались в красных мясистых складках лица: — Строить будешь не так, как мы, в спешке. Чин чином будешь строить…
Ченцов скомкал в кармане заявление.
— Слова, — сказал он. — Это слова.
Белогруд выпростал глазки из складок.
— Слова? А что такое — слова? Слова — что такое, я спрашиваю?!
— По делам судили бы. Первые колышки — Ченцов, объект на прорыве — Ченцов, а теперь — оставайся…
— Первые колышки?! — взревел Белогруд. — Надоели тебе первые колышки! Огрехи тебе надоели! За пять лет подай ему сады Семирамиды! Нет, брат! Ты возьмись и доделай! И висячие сады, и…
Телефонный звонок прервал Белогруда. Он снял трубку, с минуту слушал, потом проговорил:
— Я же сказал… Ну? Ну? Что Ченцов? — Свирепо скосился на Ивана. — Что Ченцов?! — И вдруг успокоился, закончил тихо: — А впрочем, пусть. Ему доделывать.
Иван усмехнулся:
— Опять Ченцов. Напортачили — теперь Ченцов. Оставайся! Доделывай! Отдувайся!
Белогруд побагровел, кольни иголкой — кровь брызнет, спросил свистящим шепотом:
— Трусишь? За чужой спиной — смелый, а как самому — трусишь? Вон ты каков! Все против да против — мы и подумали…
— Ну, так легко вы от меня не отделаетесь, — сказал Ченцов и резко повернулся.
Белогруд вскочил:
— Не отделаемся?! Его выдвигают в начальники треста, а он… Мальчишка!
Опять задребезжал стакан на графине. Секретарь парткома протянул руку и снял стакан.
Ченцов глядел на Белогруда и не понимал, о чем тот кричит.
На трест? Его? А он такое тут нес!..
Кабинет был ярко освещен боковым солнечным светом, и Ченцов в упор разглядывал уже самого себя, разглядывал глазами Белогруда: выгоревший на солнце мальчишеский ерш, выпуклый, шелушащийся от загара лоб и воспаленные от солнца и ветра белки круглых упрямых глаз.
А Белогруд кричал, розовая кожа под белым пушком взмокла. Ченцову захотелось подойти к Белогруду, обнять его большие огрузневшие плечи, сказать что-то доброе, как отцу.
— Нахал! Нахал! — гремел Белогруд. — Глядите на него — улыбается! Нахал!
— Извините, — сказал Ченцов. — Извините, Семен Сидорович… Простояли в субботу, вот и взвинтился, вот и…
Белогруд тяжело перевел дыхание.
— Мальчишка. — И сел. — Его на трест? Нет, мальчишка. — Тяжелой ладонью сдвинул на край стола раскиданные перед ним бумаги, потом стал бесцельно перебирать.
Все нервы истрепали эти проклятые стройки. Да еще такие вот Ченцовы…
— Нет, мальчишка! Не серьезен — на трест.
— И с начальством ладить не умеет, — подсказал Ченцов.
— А был бы таким с подчиненными, мы бы… — Белогруд вдруг осекся. — Что? Отказываешься? — Лохматые брови опять полезли на середину лба.
За столом задвигались. У секретаря парткома исчезла хитринка в глазах, он глядел вопросительно, выжидающе. Председатель постройкома мигал, будто только что отошел ото сна, начальник отдела кадров ухмылялся, а у главного инженера в обоих глазах — злость. Ну, понятно, главному инженеру Ченцов больше всего перепортил крови.
Опять зазвонил телефон. Белогруд снял трубку. Выслушал, стал доказывать кому-то, что на строительство очистных сооружений бетонщиков можно перебросить с любого участка.
