– Мне уже лучше, – прошептала она и закрыла глаза.
– Это тебе только кажется, – возразила я, но бабушка не ответила. Некоторое время я стояла рядом с кроватью и смотрела на нее – на то, как медленно, но равномерно поднимается и опускается ее грудь. Прошло сколько-то времени, и черты бабушкиного лица стали не такими бледными и пугающе-неподвижными. Тонкие, резкие морщинки в уголках ее губ разгладились, а щеки едва заметно порозовели.
Мне не хотелось снова ее тревожить, но все-таки я решилась.
– Я видела твою ауру, – проговорила я чуть слышно. – Она… она была не такая, как всегда.
Бабушка слегка пошевелилась, вздохнула.
– У меня рак, – ответила она, не открывая глаз.
В одно мгновение все встало на свои места, и я почувствовала острую досаду. Как можно было не заметить столь очевидных признаков?! Лекарства и стакан с водой на ночном столике, приступы слабости, постоянные мигрени, пропитавший простыни и мебель кисловатый запах болезни – все говорило о том, что бабушка давно и серьезно больна, но я была слишком занята собой и своими проблемами и не обращала внимания даже на то, что буквально бросалось в глаза. А ведь Оуэн говорил мне, что бабушка нездорова, но и к его словам я не прислушалась. Точнее – прислушалась, но они меня почти не взволновали.
Но прозрение пришло, и я, негромко ахнув, опустилась рядом с бабушкой на край кровати. Подозрения Оуэна, мои собственные наблюдения, зловещие коричневые вкрапления в ее ауре – все эти детали сложились в одну общую картину, в истинности которой, увы, мне уже не приходилось сомневаться. Оуэн не ошибся – бабушка была не просто больна. С каждым днем она все ближе подходила к той грани, за которой начиналось небытие.
Взяв с ночного столика коробочку с лекарством, я прочла написанное на латыни название, но оно ничего мне не говорило.
– Значит, у тебя рак? – машинально переспросила я. – А что за… То есть я хотела сказать…
– Рак мозга.
Мои пальцы невольно сжали пластмассовую коробочку. Внутри с шорохом перекатывались таблетки.
– Неоперабельный, – добавила бабушка.
Закрыв ладонью рот, я крепко зажмурилась. Непроизвольно вдохнув через нос, я с особой ясностью ощутила неприятный кислый запах, который исходил от бабушки. Как я могла не заметить его раньше?!
А вот так и могла, подумала я с запоздалым раскаянием. Этот запах исходит от нее с самого начала, с первого дня. Его не могли заглушить даже бабушкины духи, но я все равно не обратила на него внимания.
Я отняла руку от губ.
– А как насчет химиотерапии?
Бабушкина голова качнулась на подушке из стороны в сторону.
– Мне предлагали, но я отказалась.
– Но почему?! – Я изумленно воззрилась на нее. Бабушке было всего семьдесят три, и еще лет семь она могла прожить запросто.
Куда исчезла ее воля к жизни?
Бабушка открыла глаза. Некоторое время она смотрела перед собой, потом повернулась к окну. В таком положении кожа ее на щеках натянулась, а под подбородком и у границы редеющих волос собралась некрасивыми складками. С годами ее ярко-голубые глаза выцвели, став тускло-серыми, и в них я прочла ответ на свой вопрос.
Она не хотела стать бременем для окружающих, и в первую очередь – для меня. Без лечения, считала бабушка, ее страдания не продлятся долго, и она уйдет достаточно быстро.
– Бабушка!.. – прошептала я, взглянув на нее так, как умели только женщины из нашей семьи. В своем теперешнем состоянии бабушка уже не могла себя контролировать, и я снова увидела ее желто-коричневую ауру.
– Кэсси знает? – спросила я. Я была уверена, что моя дочь тоже заметила эти тревожные цвета.
– Она меня спрашивала… – Уголок бабушкиных губ слегка приподнялся. – Но я сказала, что у меня просто насморк.
Что ж, подумала я, с Кэсси подобный трюк вполне мог сработать. Подобная невинная ложь вряд ли изменила цвет бабушкиной ауры настолько, что Кэсси это заметила. Кроме того, искажение цвета еще нужно было правильно истолковать…
– Мне страшно, ба, – проговорила я, чувствуя, как прижимает меня к земле груз недавних событий и страшных новостей. – То, что тебя ждет… Я боюсь за тебя, боюсь за Кэсси… Если мы с тобой умрем, у нее не останется никого в целом свете – ни одного близкого человека.
– Ты слишком упряма, чтобы умереть, Молли.
– Но я хочу, чтобы ты тоже жила как можно дольше. – Я легко коснулась ее груди. – И… мне очень жаль, что я тогда уехала. Да и в любом случае мне следовало бы почаще тебя навещать.
– Ладно уж… – Бабушка ласково погладила меня по руке. – Мы обе могли вести себя иначе.
Я вздохнула.
– Я люблю тебя, ба!
Она медленно погладила меня по спине. Это были легкие, но очень приятные прикосновения, которые возвращали меня в детство.
– Я тоже люблю тебя, Молли. И всегда любила…
Я прислушалась к стуку ее сердца. Оно билось сильно и ровно, словно и не росла в ее мозгу зловещая опухоль, грозившая бабушке скорой, но мучительной смертью.
Мы сидели так довольно долго: бабушка гладила меня по спине, а я прислушивалась к ее сердцебиению. Наконец ее рука замерла и опустилась на одеяло, и я, выпрямившись, поправила волосы и вытерла глаза.
