Разбойничьи Острова полностью

— Все давно знают. Той же осенью я во всем признался на Большом Совете. А Главарю Милитару еще в Рогатой Бухте рассказал.

— Что…?

На лице Наэва, обычно непроницаемом, ярая, отчаянная ненависть, он встряхивает Теора, едва головой об землю не бьет:

— Будь ты проклят, никто тебя не изгонял! В тот день — ты мог просто вернуться! Я бы сам у тебя прощения просил уже к вечеру!

Теор хохочет, захлебываясь смехом, не в силах остановиться:

— Какой же ты трус! Подлость — и та наполовину!

И Наэв захлебывается, задыхается:

— Я просил тебя уйти по-хорошему! Ты не знаешь — я чуть не подстрелил тебя из лука!

— Так почему же не подстрелил? Рука дрогнула? А зачем марать руки самому, если в Ланде это охотно за тебя сделает каждый встречный? Так ведь ты думал? Позволь угадать: ты приполз на коленях к Совету и тебя простили. Сам признался, раскаялся. Можно спокойно жить на Островах, среди братьев, равным, одним из всех — и это называлось справедливо! И Ана не плюнула тебе в лицо?

— Нет!!!

— Конечно, нет! Дура влюбленная, как все женщины! Верно же регинцы о них судят! А думал ты когда-нибудь, что лучше уж было убить меня, чем изгонять?

Наэв отчаянно старается ответить спокойно:

— Я сожалею о том, что сделал. Но я не заставлял тебя начинать эту бойню, мстить неведомо кому! Не мальчишка ты, чтобы кто-то другой был в ответе за твои поступки. Себя, не меня, вини за всю свою жизнь!

И снова хохот:

— Моя жизнь — да что ты о ней знаешь? А говорил ты себе, какое же ты ничтожество?! Что Ану ты не заслуживал?

— Она считала иначе!

— И потому мертва! Говорил ты себе, что тебя, не ее, должны были схватить регинцы, к дереву привязать и добивать стрелами?!!

Наэв отшатывается.

— Говорил. Каждый день. Ты знаешь, потому что каждый день повторяешь себе то же самое, — Он произносит еле слышно: — Что ты хочешь услышать от меня теперь? Ты берег бы Ану лучше меня. Ты же всегда был лучше! Если б вернуть день, когда Ана между нами выбирала, — сам бы за руку ее к тебе привел. Только б жива была… Нет Аны! Десять лет, как делить нам нечего…, — голос срывается, Наэв закрывает лицо руками.

Рядом тэру поспешно отворачиваются, с детства приученные “не видеть” чужих слез.

— Ты…, — начинает Теор очередное обвинение и вдруг осекается.

Позади Наэва с земли поднялась старуха. В женской видавшей виды тунике поверх рубахи, но с непокрытой головой — уже одно это смотрелось, как крах устоев. Она стояла, чуть раскачиваясь, смотрела пустым взглядом. Лицо в отсветах факелов казалось одновременно потемневшим и бескровным. “Меда??” Теор вспомнил, что Наэв говорил о каком-то ее горе. Понял, что не хочет узнать больше. Похоже, сам Инве сегодня направил стрелу Меды, потому что ей есть за, что мстить.

Теор ответил, наконец, Наэву удивительно тихо:

— Ана не захотела бы долгой жизни со мной, она не меня любила. Я ведь был в Вилании, не так далеко от Берега Зубов. Если б только знал… Иди, бывший брат, к своей монладке, она ждет. Хорошо, когда кто-нибудь ждет.

Это было трое суток назад. Теора заперли в сарае ждать Большого Совета, а Берег Чаек медленно возвращался к жизни, словно человек после тяжелой раны. Дельфина с сыном и дочерью жила в доме Наэва, туда же набились семьи его сестер-двойняшек. Лучше в тесноте, чем под открытым небом. Детей было бы разумнее оставить на Острове Леса, но после пережитого каждая семья желала держаться вместе. На Большем не хватало почти всего, но — хоть одно доказательство милости богов — ребятни было в избытке.