Мы работали на площадке около базарных коновязей. Лошадей подводили по одной. Не было ни сутолоки, ни шума.
Разные тут были лошади: тяжеловозы шли в артиллерию, тонконогих скакунов в кавалерию зачисляли, а низкорослых, плотных лошадок определяли в рядовые обозники. Принятых лошадей отводили в кузницу на ковку. На фронт лошади должны идти «обутыми».
Недалеко от нас, около своих лошадей, привязанных к коновязи, стоял заведующий конефермой колхоза «Рассвет» Иван Агапович Владимиров — с виду сумрачный, седые усы опущены вниз. Когда очередь дошла до него, первым он подвёл Сокола. Несмотря на необычную обстановку, Сокол стоял совершенно спокойно, а как только я прикасался рукой до «щётки», желая поднять ногу и осмотреть копыто, конь предупредительно поднимал ногу сам и держал ее в полусогнутом состоянии до тех пор, пока я не переходил к другой ноге.
— Эх, хорош конь! — с восхищением воскликнул майор Севрюков. — А ну-ка, проведите его шагом и рысью.
Провели Сокола шагом и прогнали рысью. От намётанного глаза кавалериста не ускользнули недостатки коня.
— Замечательный рысак. Но что-то он тянет правую заднюю… И почему у него белые пятна?
Майор Севрюков прощупал пальцами старые шрамы и спросил:
— Да он, кажется, уже ранен был?..
Я пояснил майору происхождение этих недостатков у коня.
— Значит, негоден. Придётся его оставить. Жаль.
— Да что вы, товарищ майор, — торопливо и горячо заговорил Иван Агапович, — это он немного прицапывает, как постоит. А если разойдётся, почти незаметно. Зато какая сила! И послушный.
Майор обернулся ко мне:
— Как ваше мнение, товарищ врач?
— Пожалуй, надо оставить.
Иван Агапович разволновался:
— Да что вы… Наш доктор его своими руками вылечил. Ему и дать Сокола. Пусть ездит. Такой конь нигде не подведёт. Он у меня ни огня, ни воды не боится.
Мы решили Сокола взять. Взяли и своего донора — Воронка. «На фронте он понадобится больше, чем здесь…» — подумал я. Только кличка у него какая-то странная — Воронок. По масти он был совершенно белый. Видно, кто-то в шутку так назвал его.
На третий день мобилизации мы грузились в вагоны. Михаил Владимиров был со мной. Его зачислили в ту же часть, куда я был назначен старшим ветврачом. Мы очень довольны были. Хорошо с друзьями быть вместе. Особенно на фронте.
При прощании Иван Агапович обнял сына и вдруг часто-часто заморгал, будто пыль в глаза попала и. они стали влажными.
— Ну, вот… Едешь, значит, на фронт… Вырос. Смотри у меня, работай как надо. И сердцем крепись. Не робей.
Обнялись мы с Иваном Агаповичем.
— Поблажки моему Мишке не давай. И побереги его. Он ведь один у меня.
Когда же воинский эшелон тронулся, Иван Агапович крикнул нам вслед:
— И Сокола моего берегите! Он не подведё-от!
Поезд набирал скорость и вёз нас на запад, где уже шла страшная битва. Из открытой двери теплушки мы долго смотрели на родное село, пока оно совсем не затуманилось зыбким маревом.
Выгрузившись на железнодорожном разъезде Коробец, наша часть заняла оборону восточнее Смоленска, под Ельней. Враг стремился прорваться к столице, но артиллерия громила его так, что он голову не смел высунуть из своих земляных укрытий. Зато их авиация не давала нам покоя: «мессершмитты» гонялись даже за отдельными всадниками и пешеходами.
Однажды, по моему поручению, ветфельдшер Владимиров поехал в сапёрный батальон, чтобы эвакуировать оттуда раненых лошадей. Уехал он на Воронке ранним утром, а к вечеру должен был вернуться.
Близился вечер. Вышел я из землянки и на небо посмотрел. Солнце горело на закате — большое, красное. В стороне с гулом и рёвом летела стая «юнкерсов» и где-то высоко-высоко в сизой дымке звенели моторами «мессершмитты». Ухали, гудели наши пушки.
Приложив руку козырьком ко лбу, я посмотрел на запад и заметил скачущего по дороге коня — пыль за ним клубится. Подбегает ближе — Воронок! Повод мотается двумя обрывками. Конь весь в пыли, из белого стал серым, мокрый от пота, а на груди — кровь. Храпит, и глаза у него испуганные. А где же Владимиров?.. Я крикнул санитару: «Квитко! Сделай Воронку перевязку!» — а сам быстро заседлал Сокола и помчался по дороге к передовой. Скачу и посматриваю по сторонам — не лежит ли где-нибудь Миша…
В роще на огневых позициях стояла наша батарея. Доскакал я до артиллеристов и спрашиваю, не видали ли они всадника на белом коне.
— Как не видали! — отвечает мне командир батареи Дуванов и, показывая рукой на картофельное поле, говорит: — Видите, вон два самолёта догорают? «Мессер» и наш «ястребок». Вашего помощника и лётчика мы отправили в медсанбат.
— Как они?
— Да вроде ничего… А там уж дело врачей…
— Что тут случилось?
Вместо ответа Дуванов воскликнул:
— Ну и молодец у вас Миша! Спас лётчика, а сам чуть не погиб.
И Дуванов рассказал мне о том, что произошло на глазах у артиллеристов.
