— Всадника на белом коне мы заметили ещё издали, — начал свой рассказ Дуванов. — Ехал он по дороге лёгкой рысцой и временами, как и мы, посматривал на небо: шёл воздушный бой. Два «мессера» напали на одного «ястребка». Наш самолёт увёртывался от них, ввинчивался в небо, делал петли и стремился зайти в хвост врагу. Один стервятник задымил и пошёл штопором вниз — за ним потянулся чёрный хвост дыма. Ребята закричали: «Так его, мерзавца!» И даже захлопали в ладоши.
«Ястребок» ринулся на другого врага прямо в лоб, но тот скользнул вниз и ушёл в сторону, а в это время из-за облаков вынырнул третий «мессершмитт» и длинной пулемётной очередью ударил в хвост «яку». Самолёт задымил и пошёл на снижение. Он летел к земле так круто и с такой большой скоростью, что, казалось, уже не спланирует и врежется в землю. «Но что же лётчик не выбрасывается с парашютом?.. — беспокоились мы. — Может, убит…» Нет, вот самолёт выравнивается, планирует… Наверно, думаем, сядет в рожь. А рожь-то сухая, спелая. Загорится. Смотрим, шасси почти задевают за колосья, но самолёт минует ниву и садится на картофельное поле: подпрыгивает, качается из стороны в сторону и бороздит землю. Ох, как бы не перевернулся! Я тут же крикнул двум автоматчикам: «А ну, бегом к самолёту!»
Но нас опередил всадник на белом коне: он проезжал недалеко от места приземления самолёта. Смотрю в бинокль: Владимиров спрыгнул с коня — и к самолёту, от которого валил чёрный дым; появились язычки пламени. Владимиров вскочил на крыло и, ухватив лётчика под мышки, вытащил его из самолёта. В это время «мессершмитт» снизился и, сделав над «ястребком» круг, дал пулемётную очередь. В бинокль я заметил, как пули пробежали по картофельному полю и подняли лёгкую пыль. Видно, фашист бил из крупнокалиберного. Владимиров схватил лётчика в охапку и потащил его в сторону, к большой яме, из которой местные жители добывали песок. В горящем самолёте стали рваться боеприпасы. Как бы, думаю, не сразило ребят осколками. Потеряв из виду своих бойцов, я нервничал: где они там пропали?.. А Владимиров вот-вот уже у ямы… Ещё бы один шаг — и он в укрытии. «Мессер» делает круг и бьёт пулемётной очередью. Владимиров с лётчиком повалились в яму…
«Эх, — думаю, — не успели мои ребята!..»
После этого вражеский лётчик решил расправиться и с белым конём, который ожидал своего хозяина у кустика. Сделав над ним круг, лётчик дал очередь из пулемёта. Лётчик не заметил во ржи двух наших автоматчиков. Они ударили по «мессеру» бронебойно-зажигательными, он врезался в землю и взорвался. А ваш белый конь помчался по дороге…
Дуванов помолчал, а потом добавил:
— Вот и вся история…
Я поехал в медсанбат. В саду под яблонями стояли длинные палатки с целлулоидными окошками.
Около палатки я встретился с командиром медсанбата врачом Александровым.
— Наверно, за своим помощником приехали? — спросил он.
— Да. Ну как он?
— Герой. Лётчика спас и первую помощь ему оказал. Но сам ранен.
Мы зашли в палатку. В ней рядами лежали на носилках раненые после операции. В углу, слева, мы увидели смуглого молодого лётчика с забинтованной головой. Около него сидел Миша Владимиров. У него была забинтована шея. Как только мы вошли, Владимиров встал и, будто в чём-то винясь передо мной, доложил:
— Товарищ начальник, ваше задание выполнил. А тут такой случай… Задержался… И Воронок куда-то убежал…
— Ничего, Миша, всё в порядке. Воронок дома. Ну а ты как?
— Спасибо. Не беспокойтесь — я скоро выпишусь.
Лётчик спал. Лицо у него было бледное. Дыхание глубокое, ровное.
— Пусть поспит, успокоится, — тихо сказал врач Александров, — ранен в голову, но кость цела. Жить будет. И ещё полетает…
В ту же ночь раненого лётчика эвакуировали в полевой госпиталь. Миша провожал его. Лётчик, пожимая ему руку, тихо сказал:
— Спасибо, браток. Запомни — Сафонов. Я к тебе в село приеду после войны…
Миша молчал. Пережитые опасности роднят людей.
— До свидания… — промолвил он глухо.
Через две недели Миша Владимиров выздоровел и вернулся ко мне. А раненого Воронка мы вылечили и передали в дивизионный ветлазарет. При этом я сказал начальнику лазарета ветврачу Махову:
— Воронок — дорогой конь, донор. Берегите его. Его ценной кровью вы спасёте немало тяжелораненых лошадей.
Много раз я благодарил колхозного конюха Ивана Агаповича за то, что он вырастил такого сильного и резвого коня, каким был Сокол. Иной раз пустишь его во весь дух за машиной — и не отстаёт. Шофёр выглянет из кабины и с восхищением воскликнет: «Ого! Вот это даёт!..»
Сокол был послушным и смелым. Но однажды с ним произошла такая оказия…
Ветфельдшер Миша Владимиров сел на Сокола без седла и поехал на водопой. Недалеко от нас, за железнодорожной линией, протекал ручей.
Через несколько минут, сидя в блиндаже, я услышал надрывный звук пикирующего самолёта, а потом — пулемётную очередь.
Вскоре в блиндаж вбежал Миша. Показывая на дверь, закричал:
— Скорей! Скорей! Сокол…
— Что случилось?
— Сокол пропал…
— Как — пропал? Убили?
— Нет! Утонул…
— Где утонул?
