– А ты что думал, уже все закончилось? – мигнув Прошке, засмеялся Иван. – Нет. Теперь я вас оружному бою зачну учить. Вырубил палку? Молодец. Становитесь так, как ты, Проша, показывал. Холодным оружием бой мудреный, во многом от оружного вида зависит. Есть палаш – тяжелый, правда, полегче меча, но все-таки. Лезвие с двух сторон заточено, а бывает: одна сторона – полностью, а другая лишь наполовину – так и называется, полуторная заточка. Им, палашом, и колоть, и рубить можно. Другое дело – сабля. У нее одно лезвие, для рубки, клинок, как вы, думаю, видали, изогнутый, хорошо ударить можно! Сабля палаша чуть полегче, еще легче – шпага, что в немецких землях используют. Шпагой, как и палашом, и рубить, и колоть можно, только не в пример изящнее, чем палашом. Видал я, как настоящие мастера шпагой орудуют, – фехтование называется, – и сам тому учился. В странах немецких и у фрязин целые фехтовальные школы есть. Вот у шпаги точно – не сила, ловкость нужна. Ну, еще и пальцы длинные, цепкие… вот как у тебя, Митрий.
Отрок недовольно покосился на свои пальцы. Пальцы как пальцы, не особенно-то и длинные. К его удивлению, обучение оружному бою оказалось менее утомительным и куда как более интересным, нежели умение махать кулаками. Может, это оттого, что заместо настоящего оружия покуда держали в руках палки, на которых и отрабатывали показанные Иванкой удары. Все эти защиты, отбивы, обвивки были для Митрия в новинку.
– Неважно что – сабля или, там, шпага, – не сама по себе колет-рубит, а управляется двумя пальцами, большим и указательным, – учил Иван. – Шпагою действуете так: если атакуете – сперва наносите противнику укол, затем отбиваете клинок противника, сменяете позу, и снова почти то же самое. Саблей иначе действуют – рубят, и тут главное – крепость клинка. Ну и ловкость, конечно, точность и быстрота. Ну-ка, попробуем… Становитесь в позу, вот вам палки… Выпад! Отбив! Укол! Так… Еще раз! Молодец, Митрий! А ты, Проша, не силой, ловкостью действуй. Ну, скажи на милость, на что тебе указательный палец? Что ж ты его так скрючил-то?
После таковых занятий опять употели и бросились было к реке… Да так и застыли, увидев на плесе недвижное, прибитое волною тело.
– Эвон что! – тихо промолвил Митрий. – Утопленник.
Все трое перекрестились.
– Посмотрим? – Подойдя ближе к лежащему лицом вниз трупу, Иван оглянулся на приятелей. – Вдруг да живой?
Прохор опасливо повел плечом:
– Ага, живой, как же!
– И все же посмотрим!
Иван наклонился и с помощью подбежавшего Митьки перевернул тело. Так и оказалось – утопленник, и пролежавший в воде уже несколько дней, – кожа размякла, набухла, а лицо было объедено рыбами. Белобрысые волосы лениво покачивались набежавшей волной.
– Одежка немецкая, простая, – задумчиво произнес Иван. – Полукафтан, пояс… Оба-на! А кафтан-то на груди разрезан! Прямо под сердцем. Кровь, правда, вода вымыла – но, видать, хорошо саданули кинжалом. И даже кошель не сняли… Ну-ка, посмотрим.
Немного повозившись, юноша вытащил из кошеля утопленника несколько серебряных монет, средь которых оказалась и пара больших – талеров.
– Значит, не ограбить хотели, – тихо сказал Прохор. – Из-за чего ж тогда убили немца?
– А немец-то – из свейских краев, – подняв глаза, заметил Митрий. Что-то больно знакомым показался ему утопленник. Белобрысый… Юхан-приказчик? Жаль, лица не разберешь. – Эвон, пуговицы-то на кафтане посеребренные – так в Швеции носят.
– Тихо! – вдруг шепотом скомандовал Прохор. – И пригнитесь все. Да пригнитесь, кому говорю, – эвон, лодка!
– И что – лодка? – начал было Митька, но, разглядев плывущих в лодке людей, прикусил язык, послушно укрывшись за камышами. Больно уж угрюмыми выглядели гребцы, про таких свеи говорили – «висельники».
– Ну и хари, – всматриваясь в лодочников, прошептал Прошка. – Ну их, пущай проплывут. Скажут еще – мы этого свея убили.
– Так он же давно в воде!
– Угу… Ограбили, убили, утопили, а сейчас в другое место решили мертвяка перепрятать. Судейские-то старцы так и порешат! Хотите разбирательства?
Разбирательства никому не хотелось.
– Тогда и сидите молча, – сурово подытожил молотобоец, глядя, как лодка с подозрительными гребцами споро поднимается вверх по течению реки.
– А я, кажется, знаю этих парней! – неожиданно произнес Митрий. – Ну, не то чтобы знаком, а видал, запомнил. Особенно вон того, чернобородого, со шрамом. Это ныряльщики, ну, те, что утопленные сокровища ищут из монастырской казны. Правильно мы спрятались, они чужих не любят. Интересно, и чего их вверх по реке понесло? Казна-то внизу где-то.
– Может, схрон у них там тайный? – предположил Иван.
Прохор согласно кивнул:
– Все может быть. А не наведаться ли нам туда как-нибудь?
– Вот-вот, – поджал губы помощник дьяка. – Только чужих сокровищ нам и не хватало для полного счастья… А вообще-то да, – он вдруг тяжко вздохнул. – Серебришко-то наше кончается.
– Вот и я о том же! – воодушевился молотобоец. – Надо бы за этими ныряльщиками проследить. В случае чего, позовем монастырских – это ж их казна-то!
