Он был генералом, достойным своей страны. Он уважал традиции, молился предкам и верил, что по ту сторону границы лишь враги. Он был готов умереть, чтобы не попасть в плен, но оказалось, что даже смертельная рана не спасает от чужого милосердия.Какой окажется жизнь в совершенно иной стране, где женщины равны мужчинам, языкам учат с помощью загадочных технологий, а больницы продают спасенных пациентов в рабство?
“Однажды ты откроешь глаза и пожалеешь, что остался жив”, — сказала когда-то уличная гадалка, которую кадет Акайо арестовал и препроводил в тюрьму. Он не позволил себе ни улыбнуться в ответ, хотя хотелось, ни вздрогнуть, как, очевидно, надеялась женщина. Было известно, как их враги относятся к пленным, но солдатам Ясной Империи не полагалось ни улыбаться, ни вздрагивать. Солдаты Ясной Империи, от кадета до генерала, должны были быть образцом хладнокровия и рациональности, из всех чувств позволяя себе разве что беззаветную преданность императору да праведную ярость на поле боя.
В плен попадать им тоже не дозволялось. Да никто и не хотел, так что когда стало ясно, что попытка захвата маленькой крепости на Октариновой возвышенности окончательно провалилась, остатки отступающей армии забаррикадировались в восточной башне, готовясь совершить последнее деяние во славу императора.
Акайо, лично прикрывавший отход, последним ввалился в комнату, обвел взглядом добравшихся сюда людей. Из многотысячной армии выжило меньше двух десятков, причем большинство из них зажимало раны уже сидя на полу и положив мечи на колени, надеясь только не потерять сознание раньше времени.
Его тронули за плечо. Харуи, чье круглое, похожее на миску риса лицо теперь пересекла обожженная рана, позволил себе улыбнуться.
— Время умирать, мой генерал?
— Да, — кивнул Акайо. — Пусть им достанутся только наши трупы.
Солдаты вздохнули облегченно. Мальчишка-знаменосец выбрался в центр комнаты, подволакивая окровавленную ногу. Ему помогли пристроить знамя, заклинив древко между сундуками из странного голубого металла. Выжившие сели на пятки вокруг символа их империи — половины восходящего алого солнца на синем поле. Перехватили мечи за лезвия, коснулись остриями вышитой серебряной нитью точки на измятых мундирах — две ладони ниже нашивки ранга, подсказка и приказ одновременно.
— Предки примут нас, братья, — спокойно произнес Акайо, первым вонзая меч, ощущая, как сталь пробивает ткань, кожу, плоть. Услышал хрипы, вздохи, стоны рядом — его люди совершали свой долг. Они слышали лишь стук сердец, погружая оружие в свои тела, наваливаясь на рукояти, чтобы завершить ритуал. Акайо почувствовал, как падает на бок, задыхаясь от боли. Кто-то рядом прошептал, а может быть, крикнул: “Во славу императора”. Вздрогнули, выгнулись двери, из-за них донесся приказ на вражеском гортанном наречии. Акайо поднял руку, надеясь закончить обряд дозволенным способом и перерезать себе горло… Но меч выпал из окровавленной ладони. Тело содрогалось, руки хотели зажать страшную рану. Акайо заставил себя не двигаться. Перед глазами все плыло, наваливалась темнота, уши словно забило ватой. Ему показалось, что башня вспыхнула синим пламенем… И все закончилось.
***
Когда император получил известия от наблюдавших за атакой чиновников, он склонил голову, демонстрируя уважение к павшим. А через несколько часов, оставшись один на один с людьми, понимавшими в наблюдении куда больше прочих, спросил:
— Никто не выжил?
Наблюдатели кивнули, подтверждая то, в чем император никогда не сомневался. В конце концов, его генералы знали свой долг. Может, не все они блистали стратегическим чутьем и знаниями, но умирать умели превосходно.
Если бы император догадывался, как часто ошибаются его наблюдатели, он наверняка приказал бы им самим совершить ритуальное самоубийство. И, может быть, на их примере усовершенствовал методу. Например, велел бы солдатам носить с собой яд.
***
Акайо открыл глаза. И, как было предсказано, пожалел, что остался жив. После доблестной службы и не менее доблестной смерти он мог рассчитывать на покой среди прочих хранителей своей семьи, так что надеялся увидеть знакомые камни маленького деревенского храма. Увы, вместо травленых до красноты изогнутых балок над ним возвышался странный белый потолок, а вместо приличествующего храму гула большого медного колокола уши наполнялись щелканьем, треском и приглушенным галдежом на вражеском языке.
Живот ныл, было холодно и болела голова, которой тоже было странно холодно. Должно быть, это походило на похмелье, но ему не с чем было сравнивать. В жизни кадета, рядового, офицера, и тем более генерала Акайо для выпивки места не находилось, все время занимали тренировки и учения. Как и положено верному сыну своей семьи и империи.
