Такими увещеваниями он начал упорно «просвещать» меня. Возражать такому «доброму» человеку мне было неудобно. Я покорно слушал его. И если говорить откровенно, до этого мне никогда не приходилось встречаться и близко соприкасаться с «премудростями» «священного писания». Я не был настолько опытен, чтобы вести дискуссию о «бытии божьем». Я считал, что бога нет, а с богословскими ухищрениями еще не был знаком. Возможно, это да к тому же тяжелое настроение, подавленность, «участие» ко мне Попова — все вместе способствовало тому, что я постепенно начал подпадать под его влияние.
Припоминаю, что на меня, незнакомого со «священным писанием», тогда производили особенно большое впечатление сравнения библейских пророчеств с тем, что происходило в жизни. Попов, убеждая меня, брал евангелие и читал выдержки примерно такого содержания:
«…восстанет народ на народ, царство на царство… будут глады… тогда будут предавать вас на мучения…»
И, разъясняя смысл этих слов, он рассказывал:
— Тысячелетия прошли с того времени, как господь сказал эти слова. И вот на наших глазах они исполняются…
Приводя примеры о тогдашней войне, он обязательно говорил о моей жизни:
— За грех безбожия бог наказал тебя, но наказал он как любящий отец, помиловал тебя, ожидая раскаяния и веры… Уверуй в бога, покуда он стучится… Горе тому, кто оставлен богом!
В то время я не знал настоящей цены евангельским изречениям. Ведь всякую войну (а их, как видно из истории, было очень много) можно подвести под эти «истины божьи», ибо каждая война приносит с собой человечеству неисчислимые мучения, голод, смерть, мор и прочие бедствия.
Но тогда я воспринимал слова «священного писания» и проповеди Попова как нечто новое и неоспоримое. Мне казалось, что всеми я оставлен, всем я чужой и никому не нужен. А Попов все твердил и твердил об «отце небесном», милостивом, вселюбящем спасителе, который никогда не забывает своих заблудших детей… и меня он ждет, чтобы принять в свои объятия.
Я начал посещать церковь… Все с большим интересом слушал и все с большим доверием я воспринимал сладенько-умильные рассказы Попова о божьей помощи верующим, о разных чудесах, которым, по его словам, он сам был свидетелем. Я все больше верил ему, и мой разум все больше засорялся религиозными сказками.
Однажды Попов услышал, как я пою. Ему понравился мой голос.
— Бог сохранил тебя, считая духовным сыном своим (он говорил уже мне «ты»), для того чтобы ты своим голосом украшал службу божью, был служителем алтаря господня.
Он начал поручать мне чтение в церкви апостольских посланий, петь вместе с ним во время богослужения, брал с собой, когда совершал службы в домах у верующих, давал на дом для чтения книги по истории церкви и религии, «Жития святых», евангелие.
Чтение этих книг совершенно затмило мой разум. Принимая все, что написано в них, за истину, я потерял способность логично и критически мыслить. В то время мне уже казалось невозможным жить без веры в бога…
Окружающий мир и жизнь не интересовали меня. Они мне были безразличны, и я смотрел на них как на ненужную жизненную суету. Все мои стремления и желания были направлены уже только на то, чтобы угодить богу, заслужить его милость.
Служители алтаря господня — священники были в моем представлении людьми кристально чистыми и честными, которые, забыв себя, бескорыстно служат ближним своим. Мне хотелось быть таким же, посвятить всю свою жизнь и себя грешным людям, утешать и помогать им в бедах и нуждах, нести им свет Христа. С юношеским пылом я готовился к принятию священного сана. Всякий свободный час использовал для чтения и изучения «священного писания», устава церкви.
Наконец этот мой «наставник» и «просветитель» признал меня вполне подготовленным к принятию сана. Он дал мне рекомендательное письмо к благочинному Запорожского округа Федору Строцеву, который представлял кандидатов в священники архиереюв Днепропетровске.
Придя пешком в Запорожье, я расспрашивал встречных людей о ближайшем пути к собору — резиденции Строцева. Каждый по-своему объяснял кратчайший путь к кинотеатру, в котором разместился собор.
Проходя по одной из улиц разрушенного города, я был свидетелем ужасного трагического шествия. Окруженные со всех сторон фашистскими солдатами и полицейскими, шли изможденные люди. Женщины, старики и дети, худые, как скелеты, в лохмотьях, медленно двигались под грубые окрики своих мучителей.
Особую жалость вызывала одна, совсем истощенная старая женщина с распущенными седыми волосами. Прижимая к своей груди голого ребенка, она еле передвигала ослабевшие ноги, задерживая движение всех обреченных. Солдаты остервенело подгоняли ее нагайками. Удары сыпались один за другим. Она падала, затем подымалась и с обезумевшим взглядом, безучастно двигалась, прикрывая худыми руками тело ребенка. И лишь с почерневших ее губ срывались при каждом ударе душераздирающие стоны.
— Снова, душегубы, повели расстреливать евреев! — сказал стоявший около меня мужчина.
