В этом разделе впервые упоминались священнослужители различных конфессий. Наумов обратил внимание, что из священников репрессиям должны были подвергнуться «только те, кто уже находился в местах лишения свободы». Однако уже в сентябре круг репрессированных священников расширился. В своем спецсообщении в Политбюро № 59750 Ежов писал, что, по показаниям арестованных на 1 сентября 1937 года, вскрыто и ликвидируется «церковно-сектантских повстанческих и фашистских групп и организаций 43 с числом участников 710 человек». Ежов уверял, будто «большое количество церковносектантских контрреволюционных формирований вскрывается в Западной, Горьковской, Московской, Свердловской и других областях». Нарком делал вывод: «Заслуживает серьезного внимания наличие, выявляемого сейчас, широкого церковно-сектантского повстанческого подполья».
Наумов отмечает, что в августе 1937 года в Горьковской области начались аресты духовенства: «Подчеркнем — не расстрелы арестованных священников, как предполагалось текстом приказа, а аресты и расстрелы тех, кто был на свободе. В августе — 140 человек (15 % арестованных), в сентябре — 107 (18 % арестованных), в октябре — 269 (18 %), в ноябре — 404 (28 %)». В донесении Горьковского отдела НКВД говорилось: «В Горьковской области ликвидируется церковно-монархическая организация бывшего кулака монаха Савина. Организация охватывала несколько районов области и состояла из бывших кулаков, бродячих попов, монахов, „странников“, кликуш и т. п. Связь между членами организации поддерживалась через странствующих монашек».
Как сообщает Наумов, в Смоленской области в июле 1937 года было арестовано «33 человека (8 % арестованных), в августе — 18 (7 %), в сентябре — 40 (6 %), в октябре — 75 (9 %), в ноябре — 64 (7 %)… Самые серьезные репрессии прошли в Загорском (Троице-Сергиевском районе). В 1937–1938 гг. в районе за религиозную деятельность было расстреляно 28 человек».
Наумов привел данные историков Русской православной церкви о том, что в 1937 году «церковников и сектантов» было репрессировано 37 331 человек, а в 1938 году — 13 438. Наумов замечал: «Это без учета мусульманского духовенства, которое шло чаще всего как „националистическая панисламистская контрреволюция“. Если верить этой цифре, то доля духовенства в массовых репрессиях 1937–1938 гг. — более 3 %».
Наконец, два пункта в разделе ежовского приказа касались уголовных преступников: «7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой. Репрессированию подлежат также элементы этой категории, которые содержатся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены. 8. Уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность».
Это означало, что целый ряд лиц, ранее осужденных за криминальную деятельность, теперь вновь могли быть подвергнуты уголовным наказаниям и, возможно, более суровым, чем прежде. Одновременно деятельность уголовников приравнивалась к антигосударственным преступлениям. Об этом свидетельствовал также последний, девятый, пункт этого раздела: «Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне — в колхозах, совхозах, сельскохозяйственных предприятиях и в городе — на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве». Уголовники объявлялись «базой для различных контрреволюционных формирований».
Сообщая о том, как был воспринят этот приказ в НКВД, Наумов привел рассказ чекиста из Западной Сибири Егорова: «Первое указание о подготовке массовой операции мы получили по НКВД СССР в июле 1937 года. Эта директива обязывала нас составить списки на весь контрреволюционный элемент из социально чуждой среды и весь уголовный элемент, представляющий социальную опасность для общества». Егоров объяснял, что «оперативный состав органов», воспринял эти установки как указание на «прямую физическую ликвидацию всей контрреволюции, в том числе и пассивной, но являющейся базой для различных контрреволюционных формирований».
О том, как распределялись пропорции среди указанных выше категорий репрессированных, свидетельствовали сведения, представленные 8 сентября Ежовым в Политбюро. Он сообщал, что «на 1 сентября было арестовано 146 225 человек. Из них 69 172 бывшие кулаки, 41 603 — уголовники и 35 454 — контрреволюционеры. 31 530 уже приговорены к расстрелу и 13 669 — к заключению». Если судить по этим данным, то на долю кулаков приходилось 47,3
