В этих условиях даже Вышинский, который до этого всецело поддерживал курс на реформы, занял, по словам Жукова, «промежуточную позицию». По мнению Жукова, это свидетельствовало о том, что «внутри сталинской группы, до той поры монолитной, наметились первые серьезные расхождения. Начали обозначаться различные позиции, порожденные неуверенностью в собственных силах, в способности не только выдержать, но и отразить натиск» противников реформ.
В то же время после демарша секретарей обкомов и ЦК национальных республик роль Ежова в стране существенно изменилась. Теперь он мог, как и Ягода в недавнем прошлом, рассчитывать на возрастание роли НКВД по мере того, как страна возвращалась к атмосфере «красного террора». Как обратил внимание Юрий Жуков, массовые репрессии оказывались «выгодными… для НКВД, карательной в основе организации, существование которой после фактического завершения „разоблачений“ и арестов подлинных или мнимых сторонников Троцкого, Зиновьева, Бухарина теряло смысл. И потому вполне возможно, что Ежов, сам выходец из партократии, в недавнем прошлом секретарь Марийского обкома, Семипалатинского губкома, Казахского крайкома, не утратив чувства корпоративности, легко нашел общий язык с Эйхе, со многими первыми секретарями и согласился с необходимостью как можно скорее устранить тех, кто непременно проголосовал бы против них, а может быть, и провел бы собственных депутатов».
В своем исследовании, посвященном репрессиям 1937–1938 годов, историк Леонид Наумов утверждает, что с момента вступления на пост наркома Н. И. Ежов был настроен на осуществление массовых репрессий. Наумов пишет: «Подводя итог кадровой политике Ежова осенью 1936–1937 г., следует заметить, что в ней ясно просматривается политическая логика: формирование группы чекистов, которые готовы поддержать массовые репрессии. Для этого использовалась политика кнута и пряника. Те, кто активно включился в реализацию нового курса, получали ордена и повышения по службе. Многие из тех, кто не проявлял необходимой решимости и высказывал сомнения, были арестованы и расстреляны, несмотря на свой часто огромный чекистский стаж и политический вес». Такая позиция Ежова привела к тому, что представители НКВД в «тройках» не только не сдерживали ретивых руководителей обкомов и крайкомов, но усердно помогали им громить недовольных их деятельностью и создавать обстановку политического запугивания народных масс. По сути, Ежов стал проводником курса, разрушавшим ту политическую атмосферу, которая должна была возобладать в стране после введения в действие сталинской Конституции.
На основе решения ЦК от 2 июля Ежов издал приказы № 00446 и № 00447, в которых предписывалось «раз и навсегда покончить с подлой подрывной деятельностью против основ Советского государства». В своем приказе от 30 июля 1937 года Ежов писал: «С 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников». Жуков подчеркивал, что «завершить акцию органам НКВД следовало через четыре месяца, к 5—15 декабря. Именно тогда, когда предполагались выборы в Верховный Совет СССР. Таким образом, массовые репрессии обязательно должны были сопровождать, создавая угрожающий фон, всю избирательную кампанию — и выдвижение кандидатов, и агитацию в их поддержку, и сами выборы… Не может возникнуть ни малейшего сомнения в том, что карательная операция и задумывалась как предельно жестокое средство, позволявшее воздействовать на выборы и добиться в ходе их вполне определенных, заведомо необходимых ее организаторам результатов».
Цитируя приказ Н. И. Ежова по НКВД от 30 июля 1937 года «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», Жуков попутно комментировал его: «Материалами следствия по делам антисоветских формирований, — беззастенчиво фантазировал Ежов, в первом абзаце приказа ссылаясь на нечто не существующее в природе, — устанавливается, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репрессированных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей и трудпоселков. Осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов».
Жуков замечал: «Под всеми ими нарком, так же как и первые секретари, имел прежде всего в виду крестьян, уже отбывших наказание по указу от 7 августа 1932 года, либо досрочно освобожденных по решению Политбюро, а также тех, кого в свое время раскулачили и выслали в отдаленные районы Сибири. Тех крестьян, кому новая конституция, новый избирательный закон возвратили гражданские права, в том числе право выдвигать собственных кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, открыто агитировать за них и, главное, голосовать за них… У весьма значительной массы крестьянства, которой буквально только что возвратили избирательные права, вновь их отобрали. Мало того, многие крестьяне были подвергнуты репрессиям».
