Однако было очевидно, что Сталин видел опасность не только в «классово чуждых» лицах, злобствовавших по поводу убийства Кирова. В письме ЦК, написанном Сталиным, привлекалось внимание к членам всех оппозиционных групп, существовавших в партии. Это означало, что Сталин не видел принципиальной разницы между ними и готов был видеть в них таких же врагов, как в Зиновьеве и Каменеве. Косвенным образом это означало, что Сталина не удовлетворила версия НКВД о том, что непримиримыми врагами власти являются лишь зиновьевцы. Вскоре фигурантами по многим политическим делам 1935–1936 годов стали бывшие участники других оппозиционных групп. В марте — апреле 1935 года было рассмотрено дело «Московской контрреволюционной организации — группы „рабочей оппозиции“», по которому проходили в прошлом лидеры оппозиции — А. Г. Шляпников, С. П. Медведев и другие.
О том, что Сталин исходил из того, что бывшие оппозиционеры могут встать на путь заговоров и террора, свидетельствовали его высказывания в ходе выступления 4 мая 1935 года на выпуске академиков Красной Армии. Говоря о борьбе с оппозицией внутри партии, которая выступала против ускоренной индустриализации, Сталин заметил: «Эти товарищи не всегда ограничивались критикой и пассивным сопротивлением. Они угрожали нам поднятием восстания против Центрального Комитета. Более того: они угрожали кое-кому из нас пулями».
О том, что после убийства Кирова Сталин уже не верил в надежность своей охраны, свидетельствовал рассказ адмирала И. С. Исакова писателю К. Симонову. По словам Исакова, «вскоре после убийства Кирова» адмирал стал членом «одной из комиссий, связанных с военным строительством». После заседания в кабинете Сталина был организован ужин в каком-то зале в Кремле. «К этому залу… вели довольно длинные переходы с несколькими поворотами. На всех этих переходах, на каждом повороте стояли… дежурные офицеры НКВД. Помню, после заседания пришли мы в этот зал, и, еще не садясь за стол, Сталин вдруг сказал: „Заметили, сколько их там стоит? Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо. Вот так идешь мимо них по коридору и думаешь…“» В этой мрачной шутке скрывалось подспудное недоверие к НКВД, его руководству и его сотрудникам, готовым легко выполнить любой приказ своих шефов, и неготовность Сталина высказать свои смутные подозрения. Кажется, что Сталин запутывался в густой и липкой паутине дворцовых интриг.
Казалось, заговорщики достигли своей цели: в стране была создана обстановка всеобщей подозрительности, в которой нельзя было осуществлять демократические конституционные реформы.
Убийство личного друга Сталина Кирова, как и самоубийство два года назад его жены Надежды Аллилуевой, явилось сильным душевным потрясением для Сталина. Об этом, в частности, свидетельствуют нехарактерные для него взрывы гнева, упрощенные и крайние оценки, проявившиеся при подготовке документов тех дней. Однако, вопреки расчетам Енукидзе и его сообщников, Сталин не отказался от планов конституционных реформ.
Ознакомившись 10 января 1935 года с проектом постановления VII съезда Советов, который более полугода готовил Енукидзе, Сталин, как писал Ю. Жуков, не нашел в нем, к своему удивлению, «сторонника своих взглядов и идей». Поэтому он сразу же «перепоручил подготовку проекта постановления ЦИК СССР и его обоснование Молотову».
В день скоропостижной смерти В. В. Куйбышева, 25 января 1935 года, Сталин разослал проект постановления съезда Советов со своими поправками и своим сопроводительным письмом членам и кандидатам в члены Политбюро, а также Енукидзе и Жданову. В письме он подчеркнул: «Систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения ее многостепенности. Ее надо менять еще в смысле замены открытого голосования закрытым (тайным) голосованием». Сталин предложил «одному из членов Политбюро (например, Молотову) выступить на VII съезде Советов» с предложением «об изменении конституции СССР» и создании «конституционной комиссии для выработки соответствующих поправок к конституции».
В своем докладе на съезде об изменениях конституции Молотов заметил: «Единственное ограничение советская конституция устанавливает для эксплуататорских элементов и для наиболее враждебных трудящимся прислужников старого строя (бывшие полицейские, жандармы, попы и т. п.)». Но затем сказал: «В Советском Союзе открыта дорога к полноправной жизни для всех честных тружеников, и круг лишенцев всё более сокращается. Мы идем к полной отмене всех ограничений в выборах в советы, введенных в качестве временных мер».
Объясняя же необходимость введения нового порядка голосования, Молотов заявил, что тайные выборы «ударят со всей силой по бюрократическим элементам и будут для них полезной встряской».
