По другую сторону двери было слышно, как открываются и закрываются ящички, затем до моего слуха донеслись всхлипывания.
– Лана, я вхожу, – сказала я, открывая дверь.
И я вошла. Но, сделав один лишь шаг вперед, застыла как вкопанная. Лана смотрела на свое отражение в зеркале. К ее левому запястью был прижат нож.
Я на цыпочках подошла к ней и окликнула по имени. Она даже не посмотрела на меня.
– Что ты делаешь? – спросила я.
Она моргнула и снова уставилась на свое отражение. Поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, она критически разглядывала себя.
– Моя кожа идеальна, – сказала она и провела лезвием по запястью. Ее рука начала дрожать. Я резко втянула в себя воздух. – Но знаешь что?
Она наклонила голову и посмотрела на меня в зеркало. Я ответила ей взглядом. Лана может думать, что она безнадежна, но я вижу перед собой личность. Ту, которой всю ее жизнь пришлось сражаться, чтобы выжить. Если она преодолеет это препятствие в своей жизни, ее уже не остановить.
– Внутри у меня столько боли, – сказала она. – И с каждым днем она продолжает умножаться.
– И ты думаешь, что, вскрыв себе вены, ты все исправишь?
– Да.
Я попыталась ее урезонить. Сказала ей, что мы можем поехать куда-нибудь, – куда угодно, – где ей станет лучше. Она голодна?
Лана ответила отказом на все мои предложения.
Я попробовала еще раз.
– Может, тебе стоит принять снотворное? Уснешь, а завтра наступит новый день. Ты сможешь все хорошенько обдумать!
Лана посмотрела на меня, все еще в зеркало, словно не в себе была я.
– Мне не нужно никаких снотворных. Я знаю, как заставить мою боль исчезнуть.
Она вскинула нож. Блеснуло лезвие. У меня перехватило дыхание.
– Просто отдай мне нож, – взмолилась я.
Но Лана меня не слышала. Я видела по ее глазам, что она застряла в глубинах своей памяти, уходя все дальше и дальше от реальности.
– Ты не понимаешь, – сказала она.
– Тогда объясни мне. – Я сделала еще один шаг в ванную. Мы были в квартире одни, но я все равно закрыла дверь, словно отгораживалась от мира ради нашего откровенного разговора. – Помоги мне понять.
Она посмотрела на меня так, словно я была сумасшедшей.
– Это, – она взмахнула ножом, – единственный способ избавить меня от боли.
– Неправда, – возразила я.
Нож вернулся к запястью, и, хотя она сжимала его с такой силой, что костяшки пальцев побелели, ее руки безостановочно тряслись. Я поджидала подходящего момента, чтобы броситься к ней и выхватить нож и чтобы никто из нас не пострадал.
– Лана, если ты…
– Ты дашь мне высказаться? – крикнула она.
Я прижалась спиной к двери. Я ни разу не слышала, чтобы она повышала голос, тем более на меня.
Я примирительно вскинула руки, сдаваясь.
– Да. Да. Можешь говорить. Тебе слово.
Тяжело дыша, она посмотрела на свое запястье, словно оно говорило с ней.
– Однажды… – медленно начала Лана. – Когда мне было двенадцать лет, в гости к моей бабушке пришла знакомая из церкви. Они сидели в гостиной, а я подслушивала за дверью. Моя бабушка спросила ее, как ее дела. У женщины – ей было лет тридцать – на коленях лежала пачка бумажных носовых платков. Она только что на двадцатой неделе потеряла ребенка. «Он все еще здесь, – сказала она и потерла живот, – хотя он умер, я чувствую его каждый день». Она продолжила рассказывать моей бабушке, что иногда задирает рубашку, ожидая увидеть беременный живот, а когда ничего не видит, ей просто хочется умереть. Моя бабушка сказала ей не думать так, сказала, что самоубийство – грех.
Лана продолжала смотреть на нож. Ее взгляд был буквально прикован к его лезвию. Я, наконец, решилась сделать шаг вперед и вытянула руку вперед.
– Но знаешь, что сказала эта женщина? Она сказала: «Грех ли самоубийство? Я знаю, что теперь мой сын обрел покой. Покой и счастье. Я просто хочу быть с ним. Я хочу умереть».
– Сначала я подумала, кому хочется смерти? – Лана посмотрела на меня, посмотрела в упор, не замечая ни протянутой руки, ни настороженного взгляда и, рассмеявшись, сказала:
– Сама мысль о смерти вселяла в меня ужас. Большинство людей как могут стараются ее оттянуть. Но эта женщина ее жаждала. Но потом мне в голову пришла одна мысль. Что, если эта женщина поняла что-то такое, точно знает, что мы все потеряем позже. Когда слез и гнева недостаточно, возможно, смерть – единственный гарантированный способ положить конец вашей боли.
В глазах Ланы стояли слезы.
– Раньше я думала, что насилие и унижение прекратятся. Но теперь понимаю: этого никогда не будет. Тогда к чему терпеть эту боль? Не лучше ли покончить с ней раз и навсегда?
На ее руку упала слеза. Пару секунд мы обе смотрели на ее чистое, гладкое запястье с единственной слезой на нем.
Лана надавила на лезвие. Кожа вокруг него побелела. Я бросилась вперед. Увы, я опоздала. Она полоснула лезвием по запястью, затем по второму.
Ей понадобилось всего две секунды, чтобы сделать это. На лезвии не было ни капельки крови.
Нож упал на пол. Лана ахнула и посмотрела на меня. Я ожидала увидеть в ее глазах ужас по поводу того, что она сделала, но она выглядела счастливой, почти умиротворенной.
