– Начиная с сегодняшнего дня Наоми больше не пациент Фэйрфакса.
Четыре года в колледже.
Четыре года медицинской школы.
Четыре года интернатуры.
Долгие часы корпения над учебниками. Все эти годы я жила, помня, почему решила стать психиатром: чтобы помогать людям.
До Фэйрфакса я два года проработала в небольшой частной клинике. Я консультировала измотанных домашними проблемами мамаш. Подростков, отравленных собственными гормонами. В общем, ничего экстраординарного. Возможность работать здесь стала подарком судьбы, и я ухватилась за нее, стремясь показать, на что действительно способна.
Я не знала, что такое профессия психиатра, пока не начала работать в Фэйрфаксе. Пока не взяла Наоми Кэррадайн в качестве пациентки. Каждый раз, глядя на Наоми, я видела девушку, которая, глядя в зеркало, не видела ничего, кроме тьмы. Разве я могла закрыть на нее глаза?
– Но почему? – Я не могу придумать ничего лучше, кроме этого короткого вопроса. Я знаю, какого прогресса достигла Наоми, и мне больно думать, что теперь это пустая трата времени.
Тим пожимает плечами.
– Ее родители считают, что лекарства помогут ей скорее.
– И вы согласны с их мнением?
– Ей уже гораздо лучше, – слабо возражает он.
– Верно. Но не насколько, чтобы уйти отсюда! – взрываюсь я. Так неожиданно. Что на меня совсем не похоже.
Но мое терпение лопнуло. Наши с Наоми встречи шли ей на пользу. Она была близка к прорыву. Еще несколько сессий, и девушку в ближайшие шесть месяцев можно было выписывать.
– Ее мать больше не хочет никаких сессий. Время истекло.
Доктор Вудс не сводит с меня глаз. Я же смотрю в стол.
– Мы только начали, – тихо говорю я. – Мы едва добрались до корня ее проблем!
– Мы не против Наоми. Мы…
Я резко вскидываю голову. Мне не нравятся его слова.
– Кто мы?
Тим все еще артачится.
– Я и ее родители.
Я была так ошарашена выпиской Наоми, что даже не подумала о том, как об этом узнал Тим.
– Когда вы говорили с ними?
– Я говорил с ними буквально вчера.
– О чем? – тут же парирую я.
– Я не ваш пациент, доктор Ратледж. Вам нет необходимости говорить со мной таким тоном.
– Но она больше не ваша пациентка.
– Я это понимаю. Но я решил, что ее родители имеют право знать, что происходит, – говорит он резким тоном.
– Совершенно верно. Но если они хотели узнать об ее успехах, что мешало им позвонить и поговорить со мной? Я бы с радостью проинформировала их обо всем. – Я посмотрела ему в глаза. – Вы же не ее доктор. И не имели на это права.
Тим в упор на меня смотрит.
– Я говорил с ними, потому что, честно говоря, вы слишком сблизились с Наоми.
– Не поняла? – очень медленно говорю я.
– У вас с ней своеобразная серая зона. Вы принимаете все слишком близко к сердцу. Вы…
– Я знаю, что вы хотите сказать, – перебиваю я. – Не надо ставить мне диагноз.
– Возможно, кто-то должен это сделать. Правило крайне простое: никогда не привязывайтесь к пациентам. В данной ситуации вы должны оставаться врачом, но вы это правило проигнорировали. Вы прониклись симпатией к девушке, переживали за нее, хотя от вас требовалось только лечить ее. И все.
Когда я в конце дня ухожу домой, я всегда оставляю работу в кабинете. Но всю дорогу домой голос Наоми звучит в моей голове. Ее лицо возникает передо мной, когда я ужинаю и готовлюсь ко сну. Лежа в кровати, я вижу на потолке папку с ее именем, напечатанным в правом углу четкими черными буквами.
Постепенно эти буквы начинают сливаться, и я лежу, надеясь, что они перестанут двигаться и помогут мне проникнуть в суть загадки Наоми.
Очевидно, такое бывает только со мной. У Тима Вудса такой проблемы нет. Он самовольно устроился на стуле, раздавая оскорбления, словно конфеты.
– Я пытаюсь быть для нее хорошим врачом, – говорю я.
– А кто тогда отпустил ее домой в прошлые выходные? Вы тогда тоже были хорошим врачом?
Я выпрямляю спину.
– Что?
– Почему ее родители не были поставлены в известность?
– Так вот почему ее выписали! Потому что я дала ей небольшой перерыв?
– Наоми не имеет права уезжать домой на выходные. Она не может по собственной воле покидать стены Фэйрфакса. Это решать не ей. Тем не менее вы позволили ей выйти, а Лахлану Холстеду – забрать ее.
– Она – пациентка, а не заключенная.
Доктор Вудс поджимает губы, демонстрируя неодобрение. Похоже, я нарушила некий моральный кодекс врача, скрыв от родителей Наоми тот факт, что я отпустила их дочь на выходные. Они отдали ее под нашу опеку, но их следовало уведомить, что она покидает Фэйрфакс. Пусть даже на короткое время. Но я не чувствую вины за то, что сделала. Я знаю, что поступила правильно. Наоми вернулась посвежевшей, с блеском в глазах. Она словно зарядилась энергией. В чем уже давно нуждалась.
– Как ее родители вообще узнали? – спрашиваю я Вудса с подозрением. – Подождите, – я поднимаю руку, – дайте угадаю. Вы сказали им?
Тим молчит. Более того, чем дольше длится наш разговор, тем больше он проявляет признаки дискомфорта: ерзает на стуле, каждые несколько секунд поправляет очки, прочищает горло, словно там что-то застряло.
Я пристально смотрю на него.
– Что такое вы знаете, чего не знаю я? – тихо спрашиваю я.
