– Ничего, – говорит он. Его голос звучит сухо и холодно.
Лжешь, думаю я про себя.
– Полноте, – говорю я. – Скажите мне правду. Скажите, почему вы обвиняете меня в том, что я слишком близка к моей пациентке, но при этом берете на себя обязанность звонить ее родителям и сообщать им обо всем, что я делаю. Опять же, когда речь идет о моей пациентке.
– Вы забываете, что до вас она была моей пациенткой.
Я вновь пристально смотрю на него.
– Вне стен Фэйрфакса вы знакомы с ее семьей?
– Нет! – моментально выпаливает он.
– Лжец. – На сей раз я озвучиваю свои мысли.
Мы пару секунд смотрим друг на друга. Я не собираюсь отступать. Он пришел в мой кабинет. Он сказал мне, что Наоми забирают домой. И должен объяснить мне все это.
Тим шумно выдыхает и трет переносицу.
– Родители Наоми… мои близкие друзья. Ее отец выразил обеспокоенность по поводу поведения Наоми. Я посоветовал ему поместить ее к нам в клинику, чтобы она прошла курс лечения. Предполагалось, что она пробудет здесь всего несколько месяцев и за это время поправится.
Я тяжело откидываюсь на спинку стула. Ощущение такое, будто меня пнули в живот.
– Итак, вы, – я изображаю пальцами кавычки, – оказали им услугу.
– Можно сказать и так, – осторожно говорит он.
– А ее родители просто купили время, чтобы решить, что с ней делать. Я права?
– Я этого не говорил.
– Вам этого и не нужно было делать. Я не идиотка, Тим. Ее родители ни разу не навестили ее. Ни разу. Более того, я не припомню, чтобы я когда-либо говорила с ними.
– Это ваше личное мнение, – резко бросает Тим. – Оставьте его при себе.
– Вы можете поставить его мне в упрек? Это их дочь. – Я бессильна скрыть презрение в своем голосе. – Значит, вы потянули за ниточки, чтобы определить ее сюда. И сделали то же самое, чтобы ее отсюда выпустить?
– Разумеется, нет!
– Разумеется, нет, – медленно повторяю я. – Ага, сначала мать Наоми определила ее в Фэйрфакс, поручив нам заботиться о ее дочери! А потом она же волшебным образом появляется и выписывает дочь, потому что ей так хочется!
– Только не говорите мне, как устроено это место, – резко говорит он. – Я проработал здесь намного дольше вас.
Упершись ладонями в стол, я наклоняюсь ближе и медленно говорю:
– Тогда и ведите себя соответствующим образом.
Его глаза сужаются, превращаются в узенькие щелочки.
Я хватаю со спинки стула свой халат и сумочку с пола. От злости во мне закипает кровь, и, если быть до конца честной, мне немного страшно. Я иду к двери.
Тим ерзает на стуле.
– Куда вы собрались?
Я ногой придерживаю дверь.
– Поговорить с директором учреждения, чтобы положить этому конец.
Тим снимает очки, осматривает линзы и вытирает их о свой белый халат.
– Наоми уехала вместе с матерью час назад.
Я, разинув рот, смотрю на него. Его безразличие ко всей этой ситуации говорит о многом. Лично я предпочитаю испытывать привязанность к моим пациентам, чем не чувствовать вообще ничего. Я не хочу превращаться в Тима Вудса.
Я смотрю на него с отвращением.
– Она не готова вернуться в мир. Будь вы настоящим врачом, вы бы, невзирая на свои отношения с ее родителями, сделали бы то, что ей на пользу.
Не заботясь о том, что он скажет, я выхожу из кабинета.
– Она всего лишь пациентка, Женевьева! И все! – кричит мне спину Тим. – Перестаньте относиться к ней как к родственнице!
Медсестра и два пациента останавливаются в коридоре и ошарашенно смотрят на Тима. Я игнорирую их всех. Я тороплюсь к выходу и по дороге ищу в сумочке ключи.
– Я просто хочу увидеть Наоми, – раздается низкий мужской голос.
Я замираю как вкопанная и вижу перед собой Лахлана Холстеда.
Я моментально забываю про ключи и спешу к нему. Я вмешиваюсь в его разговор с медсестрой.
– Вы говорили с Наоми? – нетерпеливо спрашиваю я.
Мне не до правил хорошего тона. Время работает против меня.
Он хмурит брови. Расправляет плечи. В карих глазах мгновенно появляется настороженность, словно имя Наоми – это своеобразная кнопка. Все самые сильные воспоминания Наоми так или иначе связаны с этим человеком.
– Нет. В чем дело? Где она?
Я уже собираюсь ответить ему, но замечаю, что медсестра за стойкой регистратуры смотрит на нас. Я отвожу его в сторону.
– Ее мать выписала ее сегодня.
Он бледнеет. На нем нет лица. Он стискивает зубы, закрывает глаза и отводит взгляд. На миг мне становится страшно, что он вот-вот взорвется и прямо сейчас устроит скандал.
– Лахлан, вы меня слышали?
Он кивает и поворачивается ко мне.
– Вы…
Я перебиваю его:
– Ее выписала не я. Я бы никогда этого не допустила. Я только что узнала, что мать забрала ее отсюда более часа назад.
Он проводит рукой по лицу.
– Вот дерьмо, – сердито шепчет он. – Так кто это сделал?
Мне хорошо знаком его взгляд. Слепой, устремленный в пустоту. Такой обычно бывает, когда человеком движет гнев. Он не остановится, пока не выплеснет свою агрессию.
– Это не имеет значения, – мягко говорю я. – Я просто должна найти Наоми. Прямо сейчас.
Лахлан пристально смотрит на меня, затем указывает на парковку.
– Пойдемте со мной.
