Я тоже посмотрел туда, увидел шедшего к нам Темку. Кузя подался вперед, навстречу Темке. Тот заметался, увидев приближавшегося Кузю, заоглядывался вокруг, не ожидая ничего хорошего для себя от встречи с нами, и кинулся бежать вдоль ложка, но Кузя догнал его, ткнул кулаком в спину, и Темка упал. Кузя стоял над ним, что-то говорил, тряся кулаком, потом повернулся и не спеша пошел. А я со злорадством отомщенного человека смотрел на перепуганного Темку, на то, как он поднимался, как отряхивался, и было нисколечко не жаль его. С тех пор он перестал дразнить меня, а в школу ходил не улицей, а по-за огородами.
Однако с Темкой мне пришлось столкнуться еще раз. Это было позже, когда я учился в третьем классе, а он в четвертом.
Как-то во время перемены, не помню зачем я зашел к ним в класс. Там стоял обычный гам, ребята кричали, бегали друг за другом. Тут же носился за девчонками и Темка, догнав, дергал их за косички, пытался вырвать из кос ленточки. Девочки визжали, им было и весело и страшно. Мне вдруг стало жалко девочек, и когда Темка пробегал мимо, я неожиданно для себя подставил ему ногу. Запнувшись, Темка упал на парту, расквасил нос. Видимо, крепко ушибся, коль завыл во весь голос, размазывая по лицу кровь, капавшую из носа. Ребята притихли, перепугались, и я, виновато озираясь, выскользнул из класса.
После звонка, Нина Гавриловна вошла в класс, как мне показалось, необычно строгой, даже рассерженной.
— Это ты разбил мальчику нос? — спросила она меня, бросив на столик учебники, которые принесла с собой.
Я встал, не знал, что ответить.
— Что молчишь? Отвечай!
— Он сам… — промямлил я, боясь взглянуть на учительницу.
— Как это — сам? Взял и сам себе разбил нос?
— Нет… Сам упал на парту.
— Но ты же подставил ему ногу?!
— А чего он за девчонками гонялся? — осмелел я. В самом деле, ведь я не нарочно, а за девчонок заступился. — Он их за косы дергал.
Нина Гавриловна опустилась на табуретку, нервно передвинула учебники с одного края стола на другой.
— Иди сейчас же к ним и извинись перед его учительницей, Александрой Александровной. Попроси прощения за свой поступок.
Такое приказание меня удивило:
— А зачем я перед ней буду извиняться? Я ее не толкал…
Действительно, почему не перед Темкой, а перед его учительницей я должен извиняться? Я давно знал ее, одну из дочерей нашего попа.
— Ты обидел ее ученика! — повысила голос Нина Гавриловна. — Иди и извинись без разговоров.
Поведение Нины Гавриловны меня страшно изумило: она всегда относилась ко мне хорошо, даже ставила в пример другим ученикам, — я учился только на пятерки. И вообще была спокойная женщина, вела себя с нами ровно, не повышала голоса, а тут…
— Ну, что же ты стоишь? Долго буду ждать?
Но мне, как говорится, уже попала вожжа под хвост:
— Не пойду… Я ее не толкал, — повторил я.
— Тогда выйди из класса, — тихо, но отчетливо процедила, почти не раскрывая губ, Нина Гавриловна.
Я вышел, пошел в конец зала, остановился у окна. Горько было сознавать, что я обидел своим непослушанием Нину Гавриловну. Может, пойти извиниться перед учительницей Темки? Но как только подумаю, что буду просить прощения на глазах всего класса, лишь представлю, как будет злорадно ухмыляться Темка, сразу пропадала всякая охота извиняться перед поповой дочкой. Да это мне казалось и несправедливым: извиняться не перед тем, кого обидел.
Три недели Нина Гавриловна делала вид, что меня в классе нет, сбрасывала со стола мои листочки с задачами или с сочинением, когда я приносил их к ней, не спрашивала, не вызывала к доске, хотя я тянул руку вверх. Но я так и не покорился, не попросил прощения у учительницы Темки.
После, уже будучи взрослым, иногда думал, почему так вела себя со мной Нина Гавриловна? И пришел к заключению, что, видимо, попова дочка, эта сумасбродная, взбалмошная барышня, настаивала на моем извинении перед ней, и Нина Гавриловна на посмела отказать, боясь неудовольствия ее отца, попа Александра. А сердить попа в ее положении ссыльной, было рискованно.
Забегая вперед, должен сказать, что мои отношения с Темкой на этом не закончились. В девятнадцатом году, во время колчаковщины, мать отдала меня в работники, вместе с лошадью, к Темкиному отцу, Артемию Пахомовичу, на время посевной. За это Артемий должен был посеять нам две десятины своими семенами. Мне тогда было четырнадцать лет, дед к тому времени помер, отец погиб на фронте, и я был единственным кормильцем семьи, состоявшей из матери и трех младших братьев.