— Что там? — спрашивает спросонья тетка Варвара — Уж не воры ли в лавку лезут?
— Кто его знает, — зевая, говорит мать. — Лютка лает, а никого не видать. Может, пьяный какой…
— Осподи, осподи, — где-то в темноте вздыхает тетка Варвара.
Утром мать поднимается рано, идет полоть огород, а меня оставляет нянчиться…
В проеме окна появляются мои друзья — Кузя, Мишка и Серьга, они прилипают носами к стеклу, пытаясь разглядеть меня в полумраке избы.
— Айда попов смотреть, — нетерпеливо машет мне Кузя, едва я поднимаю голову.
— Попов? — переспрашиваю я и вскакиваю с пола.
Я смотрю на сплющенные носы друзей, потом оглядываюсь на зыбку, и не знаю, что делать.
Открываю полог зыбки, гляжу на спящее, сморщенное личико брата. Мне кажется, он так крепко спит, что я успею сбегать посмотреть попов и вернуться к тому времени, как он проснется.
Подбегаю к окну, раскрываю створку и мигом оказываюсь на улице. Друзья молча встречают меня, и мы прытко бежим проулком к пруду.
Впереди бежит Кузя, — он на год старше меня и Мишки, сзади пылит Серьга, придерживая рукой сползающие штаны. Серьга еще маленький, но такой липучий, как муха, куда мы — туда и он.
На другой стороне пруда — сосновый бор. Где-то в нем есть и дедова делянка, отец брал меня туда, когда ездил за жердями. Лес в бору невысокий, тонкий, крупный весь повырублен, лишь напротив нас стоит, как садок, делянка церковного старосты. Сюда, под высокие сосны, иногда приезжает из соседнего села со своим семейством поп и располагается табором у пруда.
Пруд со стороны деревни мелкий, топкий, полон кусачих пиявок, тут не купаются, уходят выше, где Синара узеет. А на той стороне берег сухой, по подножью весь в синих камнях. И пахнет там хорошо, и земляника растет, и грузди, и рыжики…
Мы усаживаемся на теплый плотик, где бабы полощут белье, и смотрим туда, на другой берег. Там среди сосен стоят два красивых тарантаса, густо дымит самовар, словно баня в субботу, — видно навалили в трубу шишек невпроворот, а не продули как следует. Подле берега купаются мальчик и девочка — поповские дети, видны их черные головы. Сам поп в белом подряснике, распустив живот, ходит по кромке леса и собирает что-то — не то шишки, не то синявки-сыроежки. Попадья сидит на камне голая, напялив на себя коротенькие штанишки. Нам потешно глядеть на попадью в штанах, мы покатываемся со смеху: разве она мужик?
— Вычепенивается, — говорит пренебрежительно Кузя и сплевывает в воду.
Кто-то в белой кофточке, наверное, прислуга, бегает от самовара к тарантасам, от тарантасов к самовару, готовит обед.
Мы начинаем спорить, что попы едят. Мишка говорит, что кутью — она сладкая, с изюмом, дед Филат не раз привозил из церкви. Я убежден, — что блины — очень я их люблю, а мать печет блины нечасто, лишь на масленице.
Спор разрешает Кузя:
— Они яйца едят. Да крутую сметану.
И верно! Я видел, как прошлой осенью поп собирал «ругу». По улице мужик вел лошадь, запряженную в длинную телегу, выходили бабы, несли к телеге яйца в решетах, сметану в горшках. А в передке, подле кадок и корзин, сидела поповна и лупила вареное яичко.
Поговорив о поповской еде, нам самим захотелось есть. Кузя посылает Мишку в огуречник тетки Варвары. Рядом огуречники Кузи и Мишки, там без страха, что поймают, можно нарвать сколько хошь огурцов — они уже есть у всех, скоро покос, но это не интересно — из чужого огорода огурцы слаще.
Мишка недовольно шмыгает носом:
— Поди, попробуй! У них косы в парниках понатыканы… Еще напорешься!
Мы с Серьгой молчим, не подаем голоса, боимся, как бы Кузя не послал нас. Но Кузя, скосив глаза, гневно смотрит на Мишку.
— Кому сказано?
Мишка нехотя встает и идет подле воды туда, где растут ветлы.
Вскоре он возвращается с полным подолом огурцов, и мы набрасываемся на них, едим с жадностью, будто никогда не ели, сладко причмокиваем, похрустываем, и бросаем скорлупу подальше в пруд, чтобы не было следов нашего озорства.
— Хорошо попом работать, — говорит Мишка, — Ешь-пей, что хошь…
Кузя косит глаза на него, потом морщится и с размаху кидает надкушенный огурец чуть не на середку пруда: горький попался!
— А я бы в попы не пошел, — говорит он, отплевываясь, вытирая подолом рот.
— Пошто? — недоумевает Мишка.
— Какая это работа — махать кадилом? То ли дело пахать, либо сено косить! Никакому попу не выдюжить.
— Угарно в церкви, голова болит, — говорит басом Серьга.
— А я на писаря учиться буду, — сообщаю я, раскрываю свой секрет.
Так мы сидим, разговариваем, едим огурцы. Печет солнце, колотится в плотик вода, плывут облака в пруду, и нам кажется, что сидим мы не на плотике, а на большом корабле, и плывем куда-то далеко-далеко.
Кузя даже привстает, чтобы посмотреть, куда это мы плывем, как вдруг над нашими головами раздается оглушительный грохот грома. В испуге хватаемся друг за друга, Кузя приседает и задирает голову к небу. Там из-за деревни, надвигалась огромная черная туча, грозясь придавить избы, огороды с банями, и нас на зыбком плотике.
Гром долго катался из края в край, и когда тишина у крепла, стало слышно, как хнычет Серьга.
— Ты чего? — спрашивает его Кузя.