— Люди пропитали… Как птица небесная. Она не сеет, не жнет, а жива живет.
— Вон оно што! На птичьих правах, значит… А допрежь того где был-побывал?
Павел отодвигается от огня, вытягивает к костру босые ноги. Ноги у него тощие, но разлапистые, с синими прожилками, а ногти на пальцах длинные и черные. Он рассказывает деду о своей жизни, как был монахом, ходил по деревням с железной кружкой, собирал на построение сгоревшего храма и очень хвалился: хорошая была жизнь:
— Да куда уж лучше! — Дед презрительно сплевывает себе под ноги. — Видал я таких на своем веку: насобирает денег, а вечером лучинкой выковыривает в щелочку и в кабак… А потом жаловались игумену: плохие сборы, оскудел народ… Похоже, выгнали из монахов-то?
Павел молчит, опять протягивает ладони к огню, словно отталкивается от него.
Туман застелил болото до краев, переливался от одного берега к другому, но сумеречные поля еще просматривались. Вдруг над туманом появилась стайка курочек и с легким щебетаньем опустилась в озимь. Павел весь как бы встрепенулся, увидев курочек, сложил молитвенно руки, проводил взглядом стайку.
— Птички! — выдохнул он радостно. — Божьи птички прилетели. — И засвистал тоненько так, как подсвистывают лошадям на водопое.
— Тебе родня, — усмехнулся дед. Он уже накурился, ему пора идти за лошадьми в луга, а он сидел, слушал Павла, не уходил. — Завтре вот из этих курочек суп сварганим. Приходилось тебе куриный суп едать?
— Приходилось, — ответил Павел, перестав свистеть. — Когда в трактире половым работал.
— Так ты и в трактирах, оказывается, чаевые зашибал?
— Все было, — отвечает смиренно Павел. — И богу служил, на клиросе певчим пел, и в трактирах… Только бог не привел в сан священника посвятиться.
— Сразу и в попы, — возмущается дед. — Ты бы сначала в соломщики, а опосля уж…
— Был псаломщиком… Не выдержал искуса.
— Запил, значит? — смеется дед.
Павел не сразу отвечает, надевает на ноги обутки.
— Все мы грешники… Недостойные лика всевышнего.
— Ладно, — говорит дед, подымаясь. — Лезьте в балаган, грешники. Спать пора.
И уходит в луга. Проводив его, Павел встает, поворачивается лицом к востоку и начинает молиться, широко крестясь и кланяясь. Он молится долго, я не дожидаюсь конца молитвы, лезу в балаган.
Утром дед будит меня. День стоит солнечный, ясный, а дед злой, суровый, ходит по стану, поругивается, порой подолгу глядит туда, где пашет Павел. Я тоже смотрю туда, но вижу, кони стоят, а Павел сидит.
— Вот варнак, все утро просидел. Другой сколь бы вспахал, а этот пройдет одну борозду и сидит… Беги, зови его завтракать, попаши сам маленько.
Я бегу вверх за болото. Павел сидит на стерне, опустив ноги в борозду, смотрит на трясогузок, бегающих по пластам в поисках червячков, и подсвистывает им, и птички перепархивают с места на место, качают хвостами, не боятся его.
— Божьи птахи, — умильно говорит Павел. — Вольные… Как хотят, так живут.
— Ты работать нанят, а не птичками заниматься, — говорю я ему голосом деда. — Иди завтракать… Да возвертайся скорея.
— Иду, иду, — заторопился Павел. И верно: быстро-быстро пошагал к стану.
Я начал пахать. Теперь уж я умел держать сабан, дело у меня пошло. Я даже находил момент махнуть кнутом на лошадей, и мог уже удержать сабан, когда лошади рванут. Мне даже нравилось пахать, но приходит Павел, я ему передаю кнут, а сам иду завтракать.
Дед опять стоит столбом, уставился озверело в сторону пашни. Опять стоят кони, опять Павел сидит в борозде, видна лишь его скуфейка.
Выругавшись, дед отправляется на пашню. Вижу, как он, придя туда, машет руками, видимо, кричит на Павла, тот стоит смирненько, потом берется за сабан, начинает пахать. Дед стоит сторожем, Павел пашет, мне надоело на них глядеть, иду в кусты, нарезаю медвежьих дудок, делаю из них свистульки. Они пищат, пытаюсь сыграть «комаринского», нарезаю на дудках дырки, но «комаринский» не получается, и за этим занятием застает меня дед.
— Вот свистунка нам бог послал, — говорит дед. — Наладился птичкам подсвистывать, божий человек… Ну я ему дал, чужееду!
Дед приглаживает ладонями волосы, садится покурить. Я гляжу на пашню, вижу, опять стоят лошади. Мне смешно, хохоча, показываю деду туда пальцем, он оборачивается, и кисет с табаком выпадает у него из рук.
— Ну что за сука этот монах! Эдак он нам напашет…
Дед засовывает кисет в карман штанов и идет на пашню. Я иду следом. Открывается знакомая картина: кони стоят, Павел сидит, посвистывает тоненько птичкам.
— Ты так мне робишь? — Дед рассвирепел, раскраснелся, волосы на голове стоят шишом. — Сейчас же уходи отсюдова, не доводи меня до греха! И чтобы глаза мои тебя больше не видели, дармоеда!
Павел неторопко поднимается, смахивает с поддавки приставшую землю, говорит виновато:
— Лошадки устали, отдохнуть им надо.
— «Лошадки», — передразнивает дед. — Айда отсюдова, марш с моих глаз, катись, свистунок божий.