Можно всё сосчитать (два горя, две ярости), можно всё разделить (полуулыбка, полуплач). В этом мире нет никакой неопределённости. Например, нет слов «много» или «мало» – есть цифры. Заболоцкий не ограничится сообщением о том, что лестница, по которой он поднимался в Грузии, высокая или, может быть, бесконечная; он скажет:
Ух, башня проклятая! Сто ступеней!Соратник огню и железу,По выступам ста треугольных камнейПод самое небо я лезу.«Башня Греми», 1950Может быть, в башне Греми и в самом деле сто ступеней, может быть, их число даже указано в путеводителе по Кахетии. Но у Заболоцкого так всюду. В переводе из Руставели он описывает пир:
Гиацинтовые чаши и чеканная посудаИ рубиновые кубки появились из-под спуда;И вино из ста фонтанов там струилось до зари,И гремели там цимбалы, и смеялись там цари.«Витязь в тигровой шкуре», 1936Или, рассказывая об Италии, он повторит не слишком достоверную, но для него необходимую цифру:
Четыреста красавцев гондольеровВошли в свои четыреста гондол.«Случай на Большом канале», 1958Ещё несколько примеров из разных произведений:
Лодейников прислушался. Над садомШел смутный шорох тысячи смертей.Природа, обернувшаяся адом,Свои дела вершила без затей.«Лодейников», 1932–1947Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел,Переплетались в воздухе осеннем.«Ночной сад», 1936Свет тысячи огней возникнет отовсюду.«Урал», 1947Зимы холодное и ясное началоСегодня в дверь мою три раза простучало.«Начало зимы», 1935Да, три раза – не больше и не меньше. В подчёркнутой «конечности», материальности, счисляемости Заболоцкого содержится вызов романтической традиции; много десятилетий поэты, романтики и символисты, пытались передать в слове вечное, бесконечность пространства и времени, и отчаивались, сознавая бессилие слова перед лицом того, что Жуковский называл «невыразимым» («Сие присутствие Создателя в созданья…»). Заболоцкий – противник насилия над словом: оно материально, оно призвано выражать конечное; бесконечное же и духовное пусть угадывается сквозь метафору материальной образности.
Вселенная Заболоцкого – это дом, внутри которого живут люди. Размышляя о том, что, быть может, где-то есть ещё один такой же поэт, как он, Заболоцкий пишет:
В который раз томит меня мечта,Что где-то там, в другом углу вселенной,Такой же сад, и та же темнота,И те же звезды в красоте нетленной.«Когда вдали угаснет свет дневной», 1948«…в другом углу вселенной»! Трудно представить себе подобный речевой оборот у Тютчева или Фета, у Блока или Маяковского. Заболоцкий сузил вселенную до комнаты. В другом случае он называет комнату-лабораторию вселенной, сохраняя, впрочем, тождество:
И в углу невысокой вселенной,Под стеклом кабинетной трубы,Тот же самый поток неизменныйДвижет тайная воля судьбы.Там я звездное чую дыханье,Слышу речь органических массИ стремительный шум созиданья,Столь знакомый любому из нас.«Сквозь волшебный прибор Левенгука», 1948В этом мире природа подобна зданию – дворцу или храму. Обращаясь к соловью, поэт спрашивает его:
В твоей ли, пичужка ничтожная, властиБезмолвствовать в этом сияющем храме?«Соловей», 1939Даже дождь превращается в своеобразный дом:
Мой зонтик рвется, точно птица,И вырывается, треща.Шумит над миром и томитсяСырая хижина дождя.И я стою в переплетеньеПрохладных вытянутых тел,Как будто дождик на мгновеньеСо мною слиться захотел.«Осенние пейзажи», 1, 1955Поэтому любимое слово Заболоцкого – «архитектура». Она относится к миру в целом, и поэт может сказать:
