— И вотъ, такимъ образомъ, выяснилось, что Мери ни въ чемъ не виновата, а виноваты — ея отецъ и старый Дарлей!
Дабы что-нибудь отвтить, я подтвердилъ:
— Да, этотъ Дарлей… онъ всегда казался мн крайне несноснымъ старикомъ!
— Таковъ онъ и былъ дйствительно! однако, несмотря на вс его странности, вы относились къ нему особенно любезно. Помните, какъ онъ всегда порывался проникнуть въ домъ, какъ только на двор становилось немножко холодно?
Я не ршался идти дальше. Несомннно: этотъ Дарлей не принадлежалъ къ числу двуногихъ, но пользовался двумя парами ногъ; можетъ быть, это была собака, а можетъ быть и слонъ. Но такъ какъ всякое животное иметъ шерсть, то я, не отвчая на вопросъ, рискнулъ замтить:
— И какой славный былъ у него мхъ!
Это замчаніе, кажется, пришлось кстати, такъ какъ она подтвердила:
— Да, густой… онъ былъ весь какъ бы покрытъ шерстью!
Это меня немножко смутило, и потому я, въ свою очередь, осторожно подтвердилъ:
— Да! шерстью онъ могъ похвалиться! Она сказала: „Другого негра, съ такими „шерстяными“ волосами не легко отыскать!“ Мн показалось это лучемъ свта, а то я уже опять сталъ терять сознаніе. Я очень обрадовался, а она продолжала:- Вдь у него было достаточно удобное жилище, но каждый разъ, какъ только становилось холодно, онъ непремнно являлся въ домъ и его нельзя было удалить оттуда. Впрочемъ, ему многое прощалось въ воспоминаніе того, какъ нсколько лтъ назадъ онъ спасъ жизнь Тому. Вспоминаете вы Тома?
— Совершенно ясно! Вотъ это былъ красивый молодой человкъ!
— О, да! А ребенокъ его — такое миленькое существо!
— Я не видлъ никогда ребенка красиве его!
— Я ужасно любила возиться съ нимъ и играть!
— А я съ такимъ удовольствіемъ качалъ его на колняхъ!
— Да вдь вы же ему и придумали имя! Какъ его звали-то?
Я чувствовалъ, что теперь настаетъ конецъ. Если бы хоть я зналъ, какого пола былъ этотъ мерзкій ребенокъ? Къ счастью, мн вспомнилось имя, пригодное для обоихъ случаевъ. Я сказалъ:
— Ребенка звали Шурочкой!
— Кажется, въ честь кого-то изъ родственниковъ. Но вдь вы же придумали имя и тому, который умеръ и котораго я никогда не видла? Какъ звали того?
Такъ какъ ребенокъ умеръ и она его никогда не видла, я призналъ возможнымъ назвать его на удачу первымъ попавшимся именемъ:
— Его звали Томасъ-Генрихъ!
Она съ минуту подумала, а потомъ сказала:
— Это странно… очень странно!
Я сидлъ какъ на угольяхъ съ холоднымъ потомъ на лбу. Но какъ ни отчаянно было мое положеніе, я все еще не терялъ надежды выпутаться изъ него, если только она не пожелаетъ знать имена еще дюжины дтей. Съ нетерпніемъ ожидалъ я, что будетъ дальше! Все еще раздумывая объ имени послдняго ребенка, она вдругъ сказала:
— Какъ жаль, что васъ уже не было, когда у меня родился ребенокъ, — вамъ пришлось бы и для него выбрать имя!
— У васъ ребенокъ? Да разв вы замужемъ?
— Уже 13 лтъ!..
— Какъ васъ крестили? Вы это хотите сказать?
— Нтъ не крестили, а внчали! Вотъ этотъ мальчикъ — мой сынъ!
— Но вдь это совершенно невроятно… почти невроятно? Простите великодушно за нескромный, быть можетъ, вопросъ, — я хотлъ бы спросить: разв вамъ больше 18 лтъ?
— Въ день шторма, о которомъ мы вспоминали, мн было ровно 19 лтъ, — это былъ день моего рожденія!
Но отъ этого я не сталъ умне, такъ какъ все-таки не зналъ, когда былъ этотъ самый штормъ.
Я соображалъ, чтобы такое сказать совсмъ безопасное, дабы, съ одной стороны, подержать разговоръ, а съ другой — сдлать мене замтными прорхи въ моихъ воспоминаніяхъ. Но мн не приходило въ голову ничего вполн безопаснаго въ данномъ моемъ положеніи. Если бы я сказалъ: „Вы нисколько не измнились съ тхъ поръ“, это могло быть очевидно рискованнымъ; скажи я наоборотъ: „вы теперь выглядите гораздо лучше“, — и это тоже. Я уже было ршилъ перейти на тему о погод, но землячка опередила меня, воскликнувъ:
— Какъ мн было пріятно вспомнить о миломъ старомъ прошломъ! А вамъ?
Я съ чувствомъ подтвердилъ:
— О, безъ сомннія! Подобныхъ полчаса я никогда не переживалъ! и, по справедливости, могъ бы добавить: „я охотне согласился бы, чтобы съ меня, съ живого, содрали кожу, чмъ пережить это еще одинъ разъ!“ Я отъ всего сердца былъ ей признателенъ, чувствуя, что этимъ заканчивается моя пытка, и думалъ уже ретироваться, какъ вдругъ она сказала:
— Вотъ одного только я не могу понять…
— Что такое?
— Относительно имени умершаго ребенка? Какъ вы его назвали?
Я этого не ожидалъ: я забылъ имя ребенка; не могъ же я предполагать, чтобы оно мн еще когда-нибудь понадобилось. Но, не давая замтить этого, я отвтилъ:
— Джонъ-Вильямъ!
Мальчикъ, сидвшій рядомъ, поправилъ мою ошибку:
— Нтъ, Томасъ-Генрихъ!
Я поблагодарилъ его и сказалъ:
— Ахъ, да, да! Я перепуталъ его съ другимъ ребенкомъ. Дйствительно, бднаго малютку звали Томъ-Генри: Томъ ги… гм… въ честь великаго Томаса Карлея, а Генри… гм… гм… въ честь Генриха VIII… Родителямъ очень нравились эти оба имени…
— Тмъ удивительне все это! — промолвила моя прекрасная собесдница.
— Почему?
— Потому что, вспоминая объ этомъ ребенк, родители всегда называли его — Амалія-Сусанна!
