Разговоры о тенях полностью

включённый без звука телевизор. Понятно – время сериала… да – этот лесбийский

сериал…

Дόма, в прихожей, горел свет, он забыл его выключить, потому что

торопился вслед за ней. Он хотел проследить, всё же, куда она поедет.

«Мужиков не было… девичник…»

Степан прошёл в зал и шлёпнулся в кресло: «девичник…»

«… удивительно… ей было двадцать лет,… она уже была не девочка… (!!!)

о, какие сейчас девочки?..» (???) – не об этом… она сводила его с ума…

31

Она стояла у холодильника и постепенно наклонялась: от верхней полки к

нижней, разыскивая что-то там, и мурлыкая какую-то мелодию; да, она именно

мурлыкала, как кошка, (кошку уже тогда его папа профессор принёс в дом) когда

её гладят за ушами и по спине. Короткая юбочка-клёш становилась ещё короче;

длинные тонкие бёдра в белых чулках с черными кружевами в конце… с чёрными

кружевами в конце… а дальше ослепительно-белая с пушком кожа, кожа-а-а, у

которой собственный запах и вкус. Он никогда не понимал, то ли кто-то научил её

этому или всё в ней заложено ещё с тех пор как её лепили? Она стояла,

наклонившись, наклонившись, не на корточках, а именно наклонившись, почти

сложившись пополам и чуть переступала с ноги на ногу, в такт своему

мурлыканью, засунув длинные свои руки туда, где внизу лежали… ах, что там

лежало. Чёрная тонкая полоска трусиков, такая же чёрная, как и кружевная

резинка на чулках, чуть расширялась там, там, где сосредотачиваются все

помыслы, все мужские желания, там, где жизнь обретает блаженство и, поэтому,

становится осмысленной и терпимой. (уф, вот это фантазии!)

Руки и губы тянулись… целовать гладить, но он ждал, он хотел насладиться

прелестью, чудом, которое само желало, чтоб на него смотрели, и само трепетало

от сознания того, что на него смотрят. Он не боялся, что она сейчас вдруг встанет,

он знал, что она сама себе уже всё, ещё раньше придумала и ждёт, и играет в эту

захватывающую игру.

Часы нежно, будто боясь спугнуть поток воспоминаний, пробили час. Степан

открыл глаза. Прошло совсем немного времени с тех пор как он опустился в

кресло, совсем немного времени, но целый кусок жизни нарисовала ему его

память; совсем немного; она скоро уже приедет…

…он подошёл к ней, положил руки на прохладные ягодицы, («не знаю, не

знаю, наверное не опубликую», – снова, я думаю, засомневался Антонио) и

ягодицы тут же ответили маленькими пупырышками. Она на мгновение замерла,

и тут же одна её рука скользнула к нему и стала гладить, сквозь тонкие пижамные

шаровары, а вторая зацепилась за верхний край холодильника, не выпуская

добытого яблока; она повисла на этой руке и прогнулась в талии так, что обе его

руки сами упали туда, где за тонким шёлком уже пылало, уже обдавало жаром

пламя одурманивающего (по-моему, это не очень – «одурманивающего») желания.

Он приник к ней, его язык погрузился в горячие, горящие лабиринты, а губы

целовали, сосали сладкие неровные кружева. (я бы не опубликовал!) Он вжимался

в неё, хотел глубже…

Как бешенный зазвонил звонок… телефона.

– Стёпа, это я… я не приеду сегодня… пошёл дождь… я решила остаться.

– Я могу приехать за тобой…

– Нет, не надо… Завтра утром я приеду… Не волнуйся… всё в порядке.

– ………….

– Целую, до завтра. Пока!

– Пока…постой, ты же знаешь, что я завтра уезжаю.

32

– Да, я знаю, я приеду рано. Пока.

– Пока.

Она сводила его с ума.

Она часто уезжала на свои девичники, но за все три года (!!!) ещё ни разу не

оставалась где-то и всегда ночевала дома.

Дождь…дождь…

Ярость нахлынула, сковала челюсти и спутала мысли. Степан выскочил из

квартиры, так хлопнув дверью, что что-то стеклянное, там внутри, упало на пол и

разбилось вдребезги. Было три часа ночи. Охранник или как там его: швейцар,

лакей…

Степан отвратительно выругался вслух, и консьерж открыл широко глаза и

бросился к двери.

Не было, не было уже никакого дождя… никакого дождя!

Все жёлтомигающие светофоры слились в одну полосу, а когда он проезжал

пост ГАИ, или ГБДД, или ДАИ, или… теперь Степан выругался про себя, тоже

отвратительно… когда он проезжал этот пост, где кончался город, вслед

засвистели, засвистали, заулюлюкали, и заныла сирена, и бросилась догонять…

– Да, догоняй! Москва – Воронеж… (детская считалка: Москва Воронеж –

не догонишь)

Когда он подъехал к дому, его новенький «Порше» аж всхлипнул. Не

светилось ни одно окно. Стояла такая тишина, будто мир наступил на всей

земле…

О… и вот! В эту тишину ввинтилась, сначала издалека, а потом вдруг в

полную силу, сирена, которой было наплевать на всё, наплевать на всех, которая

слышала только себя, только и только сама себя.

Стодолларовая бумажка устроила их, а он остался, будто оплёванный и стоял

и, на какое-то мгновение, забыл, забыл зачем он здесь… зачем?..

В доме не было никого. Он звонил, стучал в дверь, прислушивался…

На обратной дороге история повторилась; снова визжа и моргая фиолетовым