глазом, менты бросились в погоню. Но теперь, в городе, он быстро свернул в
знакомую улицу и сходу припарковался за стоявшим у обочины микроавтобусом.
Ребята пронеслись, как угорелые, будто не они гнались, а за ними.
Наступил какой-то ступор. Хотелось что-то делать, а что, было непонятно.
Степан включил зажигание, фары и медленно поехал в бар, который
показался ему сейчас некой точкой отсчёта, где, может быть, что-то можно узнать
или, может, что-то понять.
Уже серебрело небо в проёмах крыш, уже наступало утро.
В баре уже готовились к закрытию, но те, которые всё ещё не обрели приюта
в эту ночь, качались между столиками, изображая какое-то утомлённое танго, или
сидели за стойкой, склонив голову в своих пьяных, потаённых мыслях.
Её, конечно, там не было.
Он сел за стойку; бармен подскочил; он заказал рюмку виски?.. «нет-нет, её
не было здесь!..»
33
Да, она сводила с ума. Она всегда оставалась независимой. Он зависел от неё,
а она – любя горячо, пылко, страстно, он это видел, чувствовал – она всё-равно
была сама в себе… и это тоже сводило с ума.
– Степан… – рука легла на его плечо и какая-то тупая надежда на
примирение, на согласие с этим миром закралась в душу, – ты – один?
– Один.
– Давно не виделись…
– А ты тоже одна?
Бармен принёс рюмку виски на блюдечке с кусочком лимона.
– Хочешь выпить?
– Выпью.
– Пей.
– А ты?
– Я расхотел.
Она выпила, взяла в рот лимон. Красивые губы… тоже красивые губы.
развернулась. Тёплое желание и какая-то тихая просьба передалась ему этим
прикосновением. Они вышли в серебряное утро, не отнимая рук друг от друга,
сели в машину и в первом же дворе большого спящего дома, под кустом во всю
пахнущей сирени, разложив сидения, совершили Actus conscientiae1 – да,
совместный акт, по-другому это не назовёшь, акт по договорённости, хотя не
было произнесено ни слова.
Всё так же без слов он отвёз её к её дому, дал ей стодолларовую бумажку,
получил прощальный поцелуй, в котором уже не было той безнадёжности, как в
просящей ладони, но чувствовалась надежда на жизнь.
«Люся, Люся, Люся… Люся, Люся, я боюся, что тобой я увлекуся… – Бред!
не дома. Вот что – главное! Это – главное!»
Пустота и недопитая чашка кофе, и неразобранная постель, и лифчик,
который никто никогда не носил, который надевался лишь для того, чтоб
покривляться в нём перед зеркалом, потом сорвать, бросить в меня, и, вслед,
броситься самой и распластаться на мне, и замереть, и притворяться мёртвой и
бесчувственной пока от поцелуев не побегут мурашки по коже, пока от ласк не
откроются глаза, и губы не зашепчут: «я люблю тебя…»
В восемь уже будут ждать, а ехать полтора часа.
Степан набрал её сотовый… отвратительный голос ответил, что абонент вне
досягаемости.
Да, абонент был вне досягаемости, это совершенно точно.
Степан затянул портупею на себе, вложил в кобуру свой браунинг, хорошая
штука, пятнадцать патронов, килограмм весу под сердцем, вместе с обоймой, всё
остальное зависит от умения и понимания….
1 совместный акт (лат.)
34
…и поехал… нет-нет не на своём новеньком «Порше», а на нормальной
новой «Девятке».
«Буду через неделю. Жалко, что не увиделись. Целу… не надо! Не надо!
Буду через неделю. Жалко, что не увиделись. Точка, точка…»
«Девятка» ела асфальт, впереди ждала работа, совершенно тупая – тупая, как
всякая, как всякая любая работа: нажал на курок и всё – не надо даже
расписываться, получите свои стодолларовые бумаги.
И, то ли к счастью, то ли наоборот, всё в этот раз отменилось, и, уже через
день, около часа ночи, услужливый консьерж открыл дверь.
– А у Вас гости, – казалось, что ему, консьержу, наплевать и на гостей и на
всё на свете, потому что он снова косился на беззвучный телевизор, где какая-то
очередная пара высасывала друг из друга и вылизывала всё возможное и
невозможное блаженство и сладость.
За все три года у них ни разу, никогда не было гостей – им было так хорошо
вдвоём…
В тюрьме, надзиратели обматывают ключ носовым платком и суют его в
замочную скважину, и открывают дверь так тихо, что даже уши уголовников,
привыкшие быть всё время настороже, привыкшие ловить каждый звук, каждый
шорох извне, ничего не слышат, и бедняги не успевают спрятать карты, или
папиросу с анашой, или проглотить записку, написанную на свободу огрызком
карандаша.
Но Степану не надо было ничего такого – дверь открывалась очень тихо… а
там, там звучала музыка… «Первый концерт для скрипки с оркестром»
Мендельсона.
Та-ра-ра, та-ра-ра, тарара-ра-ра-ра…
Можно ли буквами воспроизвести музыку?.. Словами – как это хорошо
получалось у Гофмана, того, который Эрнст Теодор Амадей.
встречаются два человека, которым нравится одна и та же музыка. Это была их
