– На Владимирку?
– На все четыре!
– Как так?
– А так: клетка надломлена, настанет ночь, а мы – ночные птицы и вольные! Прощай, брат, сочинитель.
«При такой дружеской откровенности, – продолжал Пушкин, – я ни на минуту не допустил мысли о доносе, пошел домой, поработал и лег спать. Ночью барабан бьет тревогу. Я, надев архалук, сбежал с горы в крепость, из ворот команда бежит во все стороны с криком: «Лови, лови!» Я вбегаю в ворота… Какая картина поражает меня: барабанщик, мальчик 16 или 17 лет, бьет азартно тревогу, а у него по лицу струится кровь и глаз, вырванный из своей орбиты, висит на щеке! Этот молодец ночью зачем-то вышел на воздух и, увидя, что какие-то тени мелькают по стене, схватил барабан и забил тревогу… в эту-то минуту один из беглецов, пробегая мимо, ударил его ножом в глаз! Многих переловили, а мой друг убежал. Но этого героя-барабанщика я не могу забыть!»
[X – в распространил слух, будто бы он отбил у Пушкина одну гречанку. –
[Заговорщики в Каменке обсуждали с А.Н. Раевским[80] и Пушкиным возможности организации тайного общества, обратив потом весь разговор в шутку. –
Однажды за обедом он сидел возле меня и, раскрасневшись, смотрел так ужасно на хорошенькую девочку[82], что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать; мне стало ее жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: «Посмотрите, что вы делаете; вашими нескромными взглядами вы совершенно смутили бедное дитя». «Я хочу наказать кокетку, – отвечал он. – Прежде она со мной любезничала, а теперь прикидывается жестокой и не хочет взглянуть на меня».
С[таро]в[83]… подошел к Пушкину, только что кончившему свою фигуру. «Вы сделали невежливость моему офицеру, – сказал С[таро]в, взглянув решительно на Пушкина, – так не угодно ли вам извиниться перед ним, или вы будете иметь дело лично со мной». «В чем извиняться, полковник, – отвечал быстро Пушкин, – я не знаю; что же касается до вас, то я к вашим услугам». – «Так до завтра, Александр Сергеевич». – «Очень хорошо, полковник». Пожав друг другу руки, они расстались.
…Когда съехались на место дуэли, метель с сильным ветром мешала прицелу, противники сделали по выстрелу, и оба дали промах; еще по выстрелу, и снова промах; тогда секунданты решительно настояли, чтобы дуэль, если не хотят так кончить, была отменена непременно, и уверяли, что уже нет более зарядов. «Итак, до другого раза», повторили оба в один голос. «До свиданья, Александр Сергеевич». – «До свиданья, полковник».
…Через день… примирение состоялось быстро.
– Я вас всегда уважал, полковник, и потому принял ваше предложение, – сказал Пушкин.
– И хорошо сделали, Александр Сергеевич, – отвечал С[таро]в, – этим вы еще более увеличили мое уважение к вам, и я должен сказать по правде, что вы так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете.
Эти слова искреннего привета тронули Пушкина, и он кинулся обнимать С[таро]ва.
Дня через два после примирения речь шла об его дуэли с С[таровы]м. Превозносили Пушкина и порицали С[таро]ва. Пушкин вспыхнул, бросил кий и прямо и быстро подошел к молодежи.
– Господа, – сказал он, – как мы кончили с С[таровы]м – это наше дело, но я вам объявляю, что если вы позволите себе осуждать С[таро] ва, которого я не могу не уважать, то я приму это за личную обиду и каждый из вас будет отвечать мне как следует».
