– We are seven (нас семеро [англ.]), – ответил он, – пять арзамасцев, один меломан – потомок Рюрика и один московский славянин – ваш поклонник, Дева-Роза. Мы будем сейчас беседовать о всеобщей литературе.
Московский славянин сказал:
– Главным образом о нашей.
Пушкин. О нашей? А ты разве находишь, что у нас уже есть полная литература? Что ты называешь этим именем?
Хомяков. Ломоносова, Державина, Фон-Визина, Карамзина, Жуковского, Крылова, Батюшкова, Грибоедова… наконец – тебя…
Пушкин (смеясь). Очень благодарен! И меня также? Но это еще не составляет полной литературы. Я называю это другим именем: это горсточка писателей, в которых я признаю гений, талант… Ломоносов был даже научный гений, он – наш первый университет…
Хомяков прервал Пушкина:
– Это отлично сказано… Одобряю… Продолжай.
Пушкин. У прочих был талант. Грибоедов стал бы нашим Мольером, но его цель была гораздо возвышеннее, гораздо патриотичнее, чем у Мольера. Карамзин был творцом; он открыл нам смысл нашего прошлого. Ты знаешь мое мнение о Фон-Визине, о Крылове, о Рылееве, о Батюшкове, которого я так много учил наизусть, о Жуковском – моем учителе.
Жуковский что-то проворчал, а Александр Тургенев сказал:
– Он так скромен, что покраснел… Пушкин! пощади его скромность.
Все засмеялись, а Пушкин продолжал:
– «Горе от ума» бесподобно; смерть Грибоедова – несчастье для нашей литературы. Фон-Визин – русский Мольер, но он слишком мало написал, так же как Крылов, этот лентяй, который пишет по одной басне в год.
Соболевский. Крылов покраснел бы, если б не был в хорошей компании лентяя Фон-Визина.
Крылов. Вместо присутствующих будем лучше говорить о Батюшкове и о Рылееве.
Пушкин. Увы! Они умерли для русского Парнаса.
Наступило молчание. Жуковский прервал его:
– Пушкин прав.
Хомяков. В чем он прав, объясните.
Жуковский. Литература только тогда может назваться полной, когда в ней есть не только талантливые или гениальные поэты, но и романисты, и драматурги, лирики, философы, критики, ораторы, историки, проповедники. Я даже скажу, что в каждом роде литературы нужны кроме первостепенных писателей – второстепенные и третьестепенные. В полной литературе должны быть представлены все музы; все искусства составляют один цикл. Литература какого-нибудь народа подобна лесу, состоящему из высоких и низких деревьев, из кустарников, из растений, цветов и самых разнообразных мхов.
Catherine М. И даже грибов?
Жуковский. Даже и грибов, если они не ядовиты. Десяток деревьев – ель, дуб, береза, рябина, липа – или даже тридцать деревьев – составляют только группу деревьев, рощицу среди равнины.
Пушкин. Прекрасно объяснено и определено. Мы, значит, букет, рощица среди степи, а не лес.
Catherine М. А между тем встречаются уже и ядовитые грибы: ваш враг Фаддей и его близкий друг.
Все рассмеялись. Хомяков опять заговорил:
– Пушкин, ты забыл почвенную литературу, литературу родной земли, славянскую, самую русскую – народную словесность.
Пушкин. «Дремучий бор»? Нет, я совсем не забыл ее. Но этот ствол, этот корень – только одно из разветвлений, только почва, на которой вырастает литература. Ты сам пишешь не как Боян, ты написал своего «Ермака» не слогом «Слова о полку Игореве» или «Мамаева побоища». Значит, эта литература не может составлять и не составляет всей литературы.
Хомяков. Однако в Греции…
Пушкин перебил его:
– В Греции были очень различные периоды, и после Гезиода и даже Гомера нельзя было сказать, что существует полная литература. Ты забываешь, что у греков было много муз. В Греции прежде всего танцевали и пели, потом появились рапсоды, как наши бояны и как барды. Это была почва, корень, ствол, на котором взросла литература. Они, может быть, писали меньше, это и отличает их от нас, современных людей. Мы иногда слишком литературны.
Хомяков. В каком смысле?
