В ее мире не было «Маленькой ночной серенады» и лоджий Рафаэля, не танцевал неподвижно многорукий Шива, и хэйанские дамы не писали кисточками изящных стихов на рисовой бумаге; перипатетики не беседовали, прогуливаясь в садах Академа, а искусственный соловей не пел китайскому императору. Там не играли «Битлз» и белый агнец не приносил себя в жертву на алтаре Ван Эйка. Там не погибла Герника и не пала Троя; седобородые мудрецы не спорили о трактатах Вавилонского Талмуда, и Шалтай-Болтай в ее мире не свалился во сне. От края до края, от горизонта до горизонта ее мир наполнен онкологией, о которой она знает все.
И если у кого-нибудь, не дай бог… то, на всякий случай, Войка – профессор медицины в госпитале Энн Арбор, штат Мичиган.
Марина Ароновна приходит на проверки каждые три месяца. Тогда, по молчаливому уговору, как бы я ни была занята, я поднимаюсь на этаж выше, где расположена наша клиника, захожу в кабинет доктора М. и перевожу их беседу.
Каждый раз гадаю, как она будет одета. Ее туалеты элегантны и сдержанны, как у герцогини в будний день. Цвет блузки в точности повторяют туфельки на очень маленьком каблучке. Юбка на два тона темнее манжет, безупречно посажена по фигуре и идеально отглажена. Прическа, украшения, часы, сумочка, немного косметики – розовая помада только чуть-чуть коснулась губ – все напоминает мне о фрейлинах последней английской королевы. Я думаю, они говорят так же негромко, вежливо и твердо, как Марина Ароновна.
Год назад она тяжело болела. Приехал ее сын с женой. Сын – знаменитый профессор из знаменитого европейского университета. А жена – милая покладистая женщина, привычная к несгибаемой безупречности свекрови. Пока больная была в сознании, она еще раз (по ее словам, последний) отказалась переехать в дом сына. Потом ей стало хуже, и около месяца она находилась в тех туманных краях, из которых ворота святого Петра видны лучше, чем озабоченные лица медсестер и врачей. Потом Марина Ароновна стала медленно поправляться, и сын уехал в свой университет.
При нашей следующей встрече она сказала о нем: «Павлик такой непрактичный! Ничего не может сделать как следует». Я только вздохнула: те, кто присуждали ему престижнейшую премию по теоретической физике, думали иначе.
Через месяц уехала и невестка.
Марина Ароновна регулярно приходит на проверки. Врачу говорит, что чувствует себя хорошо. Легко ориентируется в ворохе медицинских документов, часть которых приносит на прием, а часть получает от врача. Ничего не переспрашивает. Аккуратно вкладывает каждую бумагу на свое место в изящный бювар. Улыбаясь, благодарит доктора и выходит из кабинета. Я обычно провожаю ее до выхода из больничного корпуса. По дороге мы беседуем.
Я спрашиваю:
– Марина Ароновна, вам восемьдесят девять лет – отчего вы приходите одна, без сопровождения? Разве социальные службы не должны предоставить вам помощницу?
– Ну конечно у меня есть сиделка, – отвечает моя собеседница. – Но, видите ли, ей за шестьдесят. Она старая больная женщина. У нее опухают ноги. Ей было бы тяжело ехать в такую даль. Она, знаете ли, когда покупает продукты, звонит мне по телефону, чтобы я спустилась и помогла нести сумку.
– Отчего же вы не поменяете ее? – изумляюсь я.
– Я-то справлюсь, – отвечает Марина Ароновна, – а помощница моя к жизни не приспособлена, нездорова, ленива… надо же и ей как-то жить…
У меня была сотрудница Элен… я бы сказала – подруга, но, к сожалению, я не могла дружить с ней. Она была исключительно нежная натура, чувствительная и добрая. Рядом с ней я чувствовала себя грубой, как трактирщик Паливец. Мы иногда говорили о театре и живописи, и ее суждения были тоньше и многозначнее моих.
Элен участвовала в каких-то акциях в защиту животных и просто физически не могла переносить проявлений гомофобии или мужского шовинизма. Все клише, которые казались мне картонными, ее реально волновали и трогали. Она была хорошо образованна, любила поэзию и носила в волосах живой цветочек. Собственно, я зря говорю о ней в прошедшем времени. Вероятно, она и сейчас такая же, какой была несколько лет назад, когда мы работали вместе.
Работа у нас нелегкая и опасная. Тем более для чувствительных натур, которые не умеют и не хотят отгораживаться от чужого страдания.
Один раз, оставшись по стечению обстоятельств одна во время облучения тяжелого больного, Элен отвлеклась на разговор с другим больным, недоглядела, не учла, не приняла во внимание и разбила наш дорогущий прибор, да еще так, что поранила больного. Совершенно исключительные обстоятельства. Теперь у всех наших ускорителей есть датчики, которые не позволяют этому случиться, а тогда последний старый прибор еще допускал соударение. Его-то она и разбила. И больной ушибся до крови.
