– Громадное, – ответил Кингсли. – Пока меня мучали боли и тошнота, и неуверенность, я не мог написать ни слова. Пересохла железа, которая всю жизнь день и ночь источала образы, сюжетные ходы, готовые сцены, повороты событий, второстепенных персонажей с их физиономиями и говором. Все то, что появлялось с детства, толпилось, теснилось рядом с реальной жизнью и требовало слов и абзацев. Это очень тоскливо, когда внутри молчание… А теперь я начал огромный роман о жизни пяти поколений. Что-то вроде «Саги о Форсайтах». Теперь, даже когда мне плохо, я путаю свою боль с приступами дедушки Моргана. Я глотаю лекарство, и дедуле становится лучше, он спускается в мастерскую и принимается полировать инкрустацию на бюро восемнадцатого века, которое он реставрирует. А дальше пойдет целый трактат об интарсии… я когда-то увлекался этим, но тот роман не выжил. Не пропадать же добру? Все войдет сюда.
– Уже есть название? – поинтересовалась Грета.
– Н-ну, не знаю, – уклончиво ответил Джон, – может быть… пока не уверен.
Его оживление прошло, он снова был бледен и выглядел больным.
– Кэтрин звонила?
– Разумеется, – кивнула Грета. – Осведомлялась о твоем здоровье, рекомендовала есть побольше свеклы, советовала сменить врача. Отличный врач – профессор Симпсон. Живет в Сакраменто. Я спросила, как она себе представляет твои еженедельные визиты в Сакраменто. Она ответила раздраженно, что главное – его опыт и квалификация, а остальное дело техники.
– Оставь эти глупости, – поморщился Джон. – Что она говорила про Лестера?
– Нашел у кого спрашивать, – фыркнула Грета. – Тебе и знать незачем, что она говорила. Ну ладно, ладно! По ее словам, Лестер бросил работу, не бреется, не выходит из дома и пьет запоем. Да не бледней ты! Он, конечно, слабак – всю жизнь ищет повода быть несчастным. То его бросила жена, то его отец – гений. А то, еще хуже – сын талантлив. А все же у него новая девушка, и бреется он очень чисто с тех пор, как переехал к ней.
– А работа? – спросил, светлея, Кингсли.
– Пишет что-то невнятное для молодежного сетевого журнала. Фрилансер.
– Откуда ты все это знаешь? – весело изумился Джон.
– Не будьте ребенком, профессор Кингсли, – разумеется, я наняла частного детектива. Не могу же я верить бредням Кэтрин. А теперь мы выйдем прогуляться к озеру. Погода прекрасная – тебе надо пройтись перед обедом.
Джон встал, наклонился с высоты своего двухметрового роста, обнял Грету за худые плечи и поцеловал сначала в нос, а после уже по-серьезному, в губы.
– Сокровище мое, – попросил он, – мы ведь завтра едем в больницу на полдня. И вечером я не смогу работать. Позволь я сегодня еще посижу, пока не устал. До обеда успею страниц шесть – мне хорошо пишется сегодня. Сама знаешь, ars longa, vita brevis. А я скажу тебе, как будет называться главный роман моей жизни.
Он наклонился к ее уху и заговорщически прошептал: «Сын и внук».
– Ладно, – сказала Грета. – Я открою окно и принесу тебе шаль.
Она укутала ему плечи невесомой шелковистой шалью из козьего пуха, любимой ими обоими, открыла обе створки окна, выходящего в сад, и впустила холодный воздух, пахнущий осенью. Потом вышла на кухню, закрыла за собой дверь, села к столу и заплакала.
Я писатель! Потому сейчас я не плачу, уткнувшись в подушку, а переплавляю в слова то, что переворачивает мою душу. Так сказал Джон. «Ни крошки своего горя, радости, веселья, обиды или отчаянья мы не смеем расточить, растратить попусту». Всё записать. Одеть в слова, нарубить в абзацы и сохранить на диске. Да еще и скопировать на облако.
Джон позвонил в дверь поздним вечером. Он не предупредил по телефону, не прислал сообщения. Просто поднялся на наш одиннадцатый этаж и нажал кнопку. Мама собиралась ложиться, сидела у туалетного столика со своими ночными притираниями. Она крикнула, что уже намазала лицо кремом, и я пошел открывать дверь.
Дед улыбнулся и, не ожидая приглашения, вошел в квартиру.
– Кто пришел? – спросила мама из своей комнаты.
– Это Джон Кингсли, миссис Смит, – ответил дед любезно. – Простите за поздний визит, мне нужно теперь же поговорить с Джереми.
Он подождал немного, но, кроме изумленного «Ох!», ничего не дождался и прошел за мной в мою комнату. Оглядел ее, сел в кресло у письменного стола и развернулся вместе с креслом ко мне.
Я присел на диванчик и попытался быть раскованным, будто он заходит ко мне каждые два-три дня.
– Что-нибудь принести тебе, Джон? Пива или колы?
– Виски, – коротко ответил он.
Я принес бутылку и два стакана. Он плеснул мне и себе, и мы молча выпили.
– Послушай, малыш, – сказал он. – Я собирался позаниматься с тобой пару лет, но не получается. Я заболел. Не хочу говорить про это – у меня остается еще месяцев десять, а то и больше… Буду, буду, конечно, лечиться – Грета меня так легко не отпустит. Не плачь, милый. – Он сел на диванчик рядом со мной и обнял меня. – Сегодня я полдня провел у своего адвоката. Кое-что касается тебя. За этим я и пришел – это нужно сказать, и сейчас же.
Он встал, прошелся по комнате и снова сел к столу.
