Прошло две недели, а Семен не получил ни одного письма. Он не находил себе места. Не у кого было справиться о Зосе. У нее не было родных. Подруги ничего не знали, а адрес матери он, глупец, так и не удосужился записать вовремя. Возможно, она заразилась от больной и теперь умирает… или ее убил на темной варшавской улице грабитель… или соблазнил красавец-шляхтич с подкрученными усами… Он не знал, какого несчастья боится больше. В надежде найти старый конверт с варшавским адресом Семен стал рыться в вещах жены.
Нашел! В ее объемистом сундучке для рукоделья лежал аккуратно упакованный пакет с его именем. Он схватил ножницы, вскрыл пакет и обнаружил там часы – золотые, с ушками для ремешка, и женские, с бахромой из цепочек для ношения в качестве медальонов, луковицы с крышкой, украшенной тонкой резьбой, и брегеты со звоном – короче, все самое ценное, что было украдено в тот ужасный день ограбления. Семен почувствовал, что у него темнеет в глазах, он опустился на пол и потерял сознание. Забытье, однако, не продолжается вечно. Он пришел в себя, ничего не понимая, дрожащей рукой поворошил часы и обнаружил под ними письмо, писанное рукой Зоси. Она писала: «Мой дорогой, любимый, бесценный! Продай лавку, возьми с собой все, что у нас есть, и немедленно уезжай! Уезжай из этой страны насовсем. Я знаю, чувствую, что скоро случится ужасное. Верь мне, любимый! Я никогда не могла бы предать тебя. Любящая тебя вечно и вечно обреченная тосковать по тебе Зося».
Дальше Семен жил как автомат. Вернее, как точные швейцарские часы, заведенные умелой женской ручкой. Он безошибочно проделал все формальности, связанные с продажей товара и лавки, удачно перевел деньги в надежные бумаги, получил документы, позволяющие выехать за границу, выправил билет по железной дороге до Одессы и далее пароходом до Нью-Йорка, послал за извозчиком, велел уложить в пролетку все чемоданы и баулы и уехал из дома, где родился, навстречу неизвестной судьбе, не питая к ней ни любопытства, ни страха. На борт парохода «Князь Потемкин» он взошел четырнадцатого июля тысяча девятьсот четырнадцатого года.
Арифметика счастья понятна каждому глупцу. А как понять тригонометрию горя? Семен прогуливался по палубе первого класса, присаживался в шезлонг, обедал в салоне за столом, возглавляемым капитаном, разглядывал вечерами черное небо, в котором от изобилия звезд, казалось, не хватало места для черноты, и все думал, думал о том, что с ним произошло. Бездонное одиночество отделяло его от веселой жизни других пассажиров первого класса. И все же через несколько дней плаванья Семен сошелся с небольшой еврейской семьей, переселяющейся в Американские Штаты из Екатеринослава. На теплоходе плыли мать и две дочери. Отец семейства, господин Коган, перебрался в Чикаго несколько лет назад, и бизнес его процветал на удивление успешно. Все три дамы были хотя и еврейского вероисповедания, но образованны, приветливы и разговорчивы. Младшая дочь очаровательно картавила, а сестра ее и мать говорили на чистом русском языке. С ними Семен сошелся быстро и коротко. Он так давно молчал, что теперь ему хотелось говорить обо всем. Дамы слушали сочувственно. И сами охотно и легко рассказывали о себе и своих близких. Однажды Семен припомнил, что в детстве бывал в Екатеринославе и даже, кажется, имеет там родственника Моисеева племени. Его рассказ имел необыкновенный успех.
– Так ваша мать Нехама Цукер? – воскликнула мадам Коган. – Не может быть! Я сотню раз слышала историю о том, как младшая дочь моего деда Исаака влюбилась в русского механика и сбежала из дома. Он проклял ее и оплакал, как покойницу. А оказывается, она потом приезжала с сыном и он виделся с ней! Боже, я вся дрожу! Так ведь вы, Семочка, мой двоюродный брат! Девочки, это ваш дядя! И простите меня, вам это, возможно, неприятно слышать, но по нашим законам вы еврей…
– Мою маму звали Нина Исидоровна, – ошарашенно сказал Семен Георгиевич. – Она давно умерла, и я был в мире совершенно один. Какое счастье, что я вас встретил…
И у Семена началась третья жизнь.
Уезжая, он ни на что не надеялся и ни о чем не мечтал. Америка была для него не более чем названием большого треугольника на географической карте. К Американским Штатам он не питал тех чувств, какими были охвачены все пассажиры этого парохода – от спящих вповалку на самой нижней общей палубе до обитателей удобных поместительных кают первого класса.
Теперь мадам Коган и племянницы, а потом и все их знакомые на корабле рассказывали ему взахлеб о стране бесконечных возможностей, свободы и процветания. Где любой – протестант, католик, православный или еврей – может своим трудом, усердием, неутомимостью и честностью заработать благосостояние и уважение для себя и своей семьи. И Семен Георгиевич этому поверил. Завидев на горизонте заветный берег, а потом и символ его – статую Свободы, он, как и все остальные, рукоплескал и едва не прыгал от счастья.
