Иногда, когда Якимову случалось проспать до полудня, по пробуждении он обнаруживал, что хозяева уже ушли, а Деспина – чтобы досадить ему – убрала чайные принадлежности. Когда это произошло в один из расплавленных от жары июльских дней, он вдруг в полной мере ощутил глубину своего падения и чуть не расплакался. Когда-то мир давал ему всё: покой, хлеб, зрелища, любовь. Он был прославленным острословом, средоточием любого сборища. Теперь же ему не досталось даже чаю.
Он возмущенно рухнул в кресло. После смерти Долли никто более не любил его. Возможно, никто уже его и не полюбит – но отчего же он должен страдать в этой ужасной квартире, в такой жуткой жаре? Ему захотелось вырваться на свободу.
Фанфары у дворца заиграли старую песенку: «Офицер на обед съел икры и котлет, а солдат закусил табаком», и Якимов мрачно подумал, что давненько не видал ни икры, ни котлет. Он, впрочем, практически не винил в этом Гарриет. В Бухаресте в последнее время было плохо с едой.
Солнечные лучи обжигали ему лодыжки, и Якимов отодвинул кресло подальше и спросил себя: зачем ему – да и кому-либо вообще – жить в этой пустыне, где жаришься летом и замерзаешь зимой? А тут еще и голод! Никакой еды, кроме фруктов.
Абрикосы! Его уже мутило даже от вида абрикосов.
Утром на рынке он видел тележку, полную малины, – целую раскисшую гору. Под тележкой спал крестьянин. Видимо, он шел всю ночь, чтобы привезти свой товар в город, но такого добра на рынке хватало. Малина кисла под солнцем, а рубашка крестьянина побагровела от капель сока.
В молодости, находясь в нормальной стране, Якимов заявлял, что мог бы жить на одной малине. Теперь он мечтал о мясе. Если ему и доставалось здесь мясо, это была плоть старой овцы или настолько молодого теленка, что он весь состоял из хрящей. Ему хотелось стейка, ростбифа или свинины! – и он, кажется, знал, где их раздобыть.
Когда он сообщил барону, что Фредди фон Флюгель пригласил его в гости, это была просто «шуточка». Фредди никак не давал о себе знать, но Якимов не видел в этом причины не наносить ему визит. Когда-то Фредди обильно пользовался гостеприимством Долли. Почему бы ему не вернуть этот долг, раз уж он пришел к успеху, а бедный старый Яки поиздержался?
Якимов уже был готов пуститься в дорогу – останавливало его лишь отсутствие денег. Изучив карту Трансильвании, он понял, что ехать из Бухареста в Клуж придется долго. Ему придется заночевать в пути. Ему нужно что-то есть. Словом, ему надо было дождаться, пока придет содержание.
Когда он сказал Хаджимоскосу, что собирается съездить в Клуж, тот не выразил восторга. Оказалось, что в результате какой-то дурацкой конференции в Зальцбурге Клуж оказался на спорной территории и в любой момент может перейти в другие руки. Услышав об этом, Якимов принялся расспрашивать Галпина и Скрюби об этой конференции и вскоре пришел к выводу, что там ничего не происходит. И он оказался прав. Теперь даже Хаджимоскос признавал, что конференция, очевидно, будет тянуться до конца войны.
Покамест ему приходилось торчать в этой негостеприимной квартире, хозяйка которой не желала его видеть, а хозяин, воспользовавшись им однажды, теперь едва находил время переброситься с ним словом. Вдруг из кухни донесся смех, и Якимов еще острее ощутил свое бедственное положение. Одновременно его охватило любопытство.
Это было не обычное хихиканье слуг. Ему приходилось слышать, как смеется Деспина или ее муж. Это был незнакомый смех. Кого это она привела? Ему пришло в голову заглянуть на кухню и как бы шутя попросить чаю.
Кухонная дверь была застекленной. Он тихо подошел и заглянул внутрь, притаившись за кружевной занавеской. За столом Деспина вместе с каким-то юношей нарезали овощи к ужину. Мужчина, значит! Деспина была замужем за таксистом, который редко появлялся дома. Вот ведь! Они болтали по-румынски. Юноша вновь рассмеялся.
Якимов открыл дверь. Увидев его, юноша тут же утих. Якимову почему-то показалось, что юноша его знает и побаивается. Удивившись, он спросил по-английски, так как плохо говорил на румынском:
– Мы с вами уже встречались, дорогой мой?
– Не думаю, – промямлил юноша. Он спал с лица и кое-как поднялся на ноги, дрожа от ужаса. Он был так же высок и худ, как и сам Якимов, и совершенно однозначно был евреем.
– Вы гостите у Принглов? – спросил Якимов.
– Нет, – ответил юноша. – То есть да.
Мгновение спустя, ободренный вежливостью Якимова, он добавил уже более непринужденно:
– Я приехал погостить.
Якимов был озадачен. Не потому, что юноша вообще говорил по-английски – бухарестские евреи, как правило, знали английский, – но потому, что произношение выдавало в нем ученика частной школы. Откуда он взялся? Что здесь делает? Прежде чем Якимов успел перейти к дальнейшим расспросам, громко и гневно – как она обычно говорила с Якимовым – вмешалась Деспина. Из ее слов он понял, что она называет юношу своим племянником.
Племянник Деспины – образованный еврей! Очень правдоподобно. Якимов начал что-то подозревать. Он взглянул на юношу – тот с явным облегчением закивал, словно успокоившись от такого объяснения.
