Ошарашенный ее атакой, Гай запротестовал:
– Ради бога! Этот план могли украсть много месяцев назад. Мы не знаем, кто его взял, но, кто бы это ни был, если бы он замышлял что-то недоброе, мы бы об этом уже знали!
Гарриет сочла этот довод весьма сомнительным.
Когда Гай вернулся в университет, она бросилась на кровать, подавленная грузом происшествий. Несколькими днями ранее Деспина весело рассказала ей, как Якимов застал Сашу в кухне.
– Но я-то была готова, – сказала она и описала, как выдала мальчика за своего племянника, и Якимов им поверил. – Идиот!
От смеха у нее на глазах выступили слезы, но Гарриет не была уверена, что Якимов так легко дал себя провести. Она надеялась, что он упомянет о случившемся, и тогда у нее будет возможность объяснить, что Саша – один из студентов Гая, но Якимов молчал, и его молчание пугало ее больше всяких расспросов.
Вспомнив о Саше, она вдруг села, потрясенная новой мыслью: если они уедут, его придется оставить. Что с ним будет? Куда он пойдет?
Думая о Сашином доверии, о его невинной надежде на них, она вдруг осознала, как привязалась к мальчику. Она не могла его бросить – как не могла бы бросить ребенка или котенка. Но он не был ребенком или котенком, которых достаточно взять и отнести в укрытие: это был взрослый мужчина, который не мог бы покинуть страну без паспорта, выездной и транзитной виз, а главное – которого разыскивали все пограничники.
Прежде она полагала, что, если они уедут, это одним махом избавит ее от многих тревог. Теперь же все эти тревоги были позабыты, а на их место пришел страх за Сашу.
Она спустила ноги на пол, готовая бежать к нему и требовать, чтобы он вспомнил кого-нибудь, кого угодно, к кому можно было бы обратиться от его имени, – но остановила себя. Они уже проходили это. У Саши никого не было, так зачем же тревожить его лишний раз?
Пока она сидела и напряженно размышляла об этом, зазвонил телефон.
– Всё в порядке, – сказал Добсон. – Я сходил в префектуру и сказал, что присутствие Гая здесь необходимо. Приказ отозван.
– Ну слава богу, – сказала Гарриет с таким жаром, что Добсон, должно быть, удивился.
– Кстати, – продолжал он, – вас просили зайти в консульство. Это просто формальность. Спешки никакой. Загляните, когда будет время.
На следующий день у Гая не было лекций, и они вместе отправились в консульство.
– Входите, входите! – воскликнул вице-консул Таварес, подчеркнуто непринужденный и добродушный. – Дело вот в чем…
Он выдвинул ящик стола и вытащил несколько фотокопий.
– Каждому британскому подданному следует заполнить эти бумаги. В наше время ничего не знаешь наверняка, верно? Поэтому нам нужны некоторые сведения: вероисповедание, ближайшие родственники, кого известить в случае, скажем так, кончины, куда отправить вещи и так далее и так далее… Сами понимаете!
– Понимаем, – сказала Гарриет.
Когда анкеты были заполнены, Таварес увидел, что Гай не указал свое вероисповедание. Гай сказал, что не исповедует никакую веру. Таварес со смехом отмахнулся от этого откровения.
– В какой вере вас крестили? – спросил он.
– Меня не крестили.
Таварес щелкнул пальцами, показывая, что его ничем не удивить.
– Ну, что-то нам записать придется, – сказал он. – Вы же не хотите, чтобы вас закопали безо всяких церемоний. Можно написать: «Баптист». Баптистов же не крестят.
В конце концов Гай вписал: «Конгрегационалистская церковь»[36], поскольку слышал, что старые солдаты пользовались этим, чтобы уклониться от построений на молебен.
По пути домой Гарриет спросила:
– Почему ты никогда не говорил, что тебя не крестили?
– Как-то не приходило в голову. Но ты же знала, что я рационалист.
– Но рационалистами же не рождаются.
– Я в некотором роде им и родился. Мой отец не разрешил меня крестить.
– Значит, когда мы умрем, то попадем в разные места. Ты будешь в лимбе.
Гай со смехом запротестовал:
– Не думаю. Мы будем в одном месте, не беспокойся. Через сто лет мы будем там же, где и были сто лет назад, – нигде.
Но Гарриет этим не удовлетворилась. Пока они пили чай, она переживала из-за перспективы посмертной разлуки, а когда Якимов ушел принимать ванну, она вдруг схватила чайник и вылила Гаю на голову остывший чай. Он стоически воспринял этот очередной ее порыв, а она заявила:
– Крещу тебя, Гай, во имя Отца, Сына и Святого Духа.
Более она ничего об обряде крещения не знала.
До того вечера, когда состоялся прием «Гвардии», Гарриет никогда не слышала слова abdică – теперь же оно звучало повсюду. В прошлом королей уже свергали за прегрешения. Сама идея была не нова, но люди ухватились за нее, словно видели в отречении избавление от всех проблем. В тревожные дни Римской конференции повсюду только об этом и говорили.
